Цеховик. Книга 1. Отрицание

– Прости меня. Если бы не эти олухи, ну, если бы они не напали на меня, ты бы ничего и не узнала.

– Да почему?! – начинает кипятиться мама. – Что это значит? Если тебе нужны на что-то деньги ты должен в первую очередь сказать мне, а не таскать втихаря, чтобы я не узнала. Мы же семья, Егор!

– Эх, ну я хотел тебе сюрприз сделать, поэтому и тайна, как ты не понимаешь?

– Какой ещё сюрприз?! Ну?! Говори, всё равно уже сюрприз не удался. Давай, признавайся.

– Да блин…

– Что?! – глаза у мамы становятся огромными, как блюдца.

– Блин… – пожимаю я недоумённо плечами, мол что такого.

– Какой ещё блин?! Ты совсем уже, матери такое выдать?! Ты что, действительно с хулиганами связался?

– Мам, да это присказка такая, ничего ведь страшного, чего плохого в слове блин? А хулиганы не так говорят, ты уж мне поверь. Просто слово-паразит.

– Вот именно, что паразит! Это эвфемизм, замена бранного слова, несущая смысл того самого… матерка. Ты говоришь, «блин», а подразумеваешь… э-э-э…

– Оладью, – вывожу я её из ступора.

– Чего? – не понимает она.

– Ну, оладушку, чё?

– В общем, чтобы никакой выпечки в речи, понял? Давай, объясняй зачем деньги утащил.

– Да, б… ой, хотел духи тебе купить на день рождения. Французские.

– Какие ещё духи?!

– «Клима» – пожимаю я плечами.

– Зачем?! – изумляется она. – Они целое состояние стоят, гораздо больше, чем десять рублей!

– Сорок, – соглашаюсь я. – Я скопил почти всю сумму.

– То есть как это ты скопил?!

– Ну экономил на карманных, подрабатывал там.

– Где ты подрабатывал?

– Мам, ну, что за допрос. Не крал же я их, и у тебя только на день одолжил, но из-за этих… нехороших редисок… овощи можно употреблять в речи? В общем из-за них всё сорвалось.

Мама хмурится, просвечивая меня рентгеном прищуренных глаз:

– Во-первых, до дня рождения ещё почти месяц, а во-вторых, с чего это такая дикая идея?

– Мам, – вздыхаю я, – ну ты же молодая, красивая женщина. Тебе надо свою личную жизнь устраивать, а ты всю её на меня гробишь, лучшие годы, можно сказать.

У неё дар речи пропадает. Она долго смотрит на меня вновь повлажневшими глазами, а потом встаёт и прижимает мою голову к своей груди. Вернее к животу. Ох, не нужно этих нежностей, очень прошу, не нужно…

– Как ты быстро повзрослел, – шепчет она, – а я даже и не заметила…

– Ай, – вскрикиваю я, – Мам, у меня голова того… не кантовать, ладно? Не забыла?

– Да-да, прости, – разжимает она свои объятия.