Из варяг в греки. Олег

Полчища мышей свиристели за очагом.

Наконец, Бамбуй откинулся на лавке, притянул жену, пошарил большой рукой у неё под рубахой, но она недовольно вздохнула, что настали запретные дни, и Бамбуй вздохнул грустно. Зевнул и осмотрел спящие рты. Тогда он смекнул – запретные дни у бабы означали, что нового рта пока ждать не придётся, и это заметно улучшило настроение.

В дальнем углу на соломе спал чужой ребенок – Жегор. Глаза Бамбуя сверкнули. Он кивнул жене.

– Ладно выкормили.

– Уж объел всех, – проворчала жена.

 – Когда сведёшь?

– Завтра. Нынче рабов надо, после пожара-то. Межуй-бортник как раз без сынка остался. Пчельник в лесу цел, а что толку. Сам старик, на дерево не влезет, а помощник-то сгорел.

– Межуй-бортник, – протянула жена с благоговением, – человек богатый. Да жрец. Ты с него проси побольше.

– Да уж попросишь, – хмыкнул Бамбуй, рыгнув, – хромой раб в полцены.

– А ты с другого конца гляди. Хромой – значит, не убежит. Лучший раб не тот, кто хорошо работает, а кто далеко не уйдёт.

Бамбуй почесал низкий лоб, очевидно, оценивая мудрость жены и снова вздохнул, оценивая округлые, но запретные на сегодня, формы её. С тем и уснули. Только Жегор не сомкнул глаз. Всё, наконец, прояснилось – он стал рабом. И откормили его на продажу.

***

Межуй-бортник был худой и высокий, медленный в движениях человек. Волосы нежно убелила старость, но глаза горели углём. Тонкие пальцы не знали плуга и копья – от того и дожил до таких лет. Три жены его давно померли, а сын был лишь от последний.

Но и он не пережил нашествия угров. Теперь Межуй остался один.

Жил он не в землянке, а в бревенчатой избе – то есть, в доме, который можно истопить большой печью. При том, с двумя клетями. Кленовые клети сгорели в пожаре, а изба уцелела чудом. Этим чудом был отчасти воск, коим Межуй часто промазывал брёвна. Воска у бортника, главного медвяных дел мастера в Киеве, было, что воды у мельника. А пожара старик боялся, как сама пчела.

Теперь изба его стояла вся снаружи в чёрной маслянистой саже, а внутри светлая и медовая.

Только крышу положили новую. Увешал её Межуй оберегами, да душистыми травами, залил воском с пахучими маслами, чтобы дух схватывало. И сидел во всём белом на троне из пня, пил травяной отвар, заедал пчелиным хлебом – пергой. А больше, говорят, и не ел ничего.

Таким увидел его Жегор, когда стоял на пороге душистой избы. На плече его лежала большая ручища Бамбуя. Он низко кланялся домовому идолу сам, и гнул мальчика.