Из варяг в греки. Олег

 – Альмош этот.

Червлёные латы начал что-то объяснять Альмошу. Лицо вождя стало тёмно-синим – то сошлись густые брови. Тут же к нему подбежал воин, и протянул пустую ивовую клетку. Альмош повертел её в руках, вытряхнул рулоны бересты и птичий помёт. Даже сквозь кровавую пелену сумерек Олег заметил, как вождя затрясло. Он рявкнул на червлёные латы, и тот отскочил. Затем подошёл к Гуннару и схватил его за подбородок.

Гуннар скривил беззубую улыбку.

– Поросячий сын, – выдавил он, – да ты, никак, гном?

Альмош рычал на Гуннара, но вскоре понял, что ничего не добьётся от него.

– Он принял тебя за вождя, – сказал Олег.

Альмош не преминул заметить это, и двинулся к Олегу. Он поднял его одним рывком и отряс, оглядывая богатый доспех. Наряд Олега был и впрямь знатнее, чем у самых старых воинов.

Альмош недоумённо оглянулся и ткнул в Олега.

– Вежету? – спросил он. – Вежету?

Норманны молчали.

– Вождь, – подал голос Любор, сидевший связанный поодаль. – Он говорит, ты – вождь.

Норманны, хоть и долго жившие среди ильменского племени, плохо понимали славянскую речь, а уж тем более – мадьярскую. Но Любор отметил, что речь этих самых угров во многом схожа с его родной.

– Да, – ответил Олег на славянском, – я вождь.

Альмош кивнул на клетку и что-то спросил. Олег протянул:

– Во-о-ождь.

Он был слаб после побоев, но глядел в тёмно-свинцовое небо с тихой улыбкой. Она очень не нравилась Альмошу, как и повторённое «во-о-ождь». Альмош даже посмотрел в том же направлении – на север.

Когда в ночи норманны остались сидеть под проливным дождём, и тупящий холод пробирался до самых костей, Олаф подал голос:

– Почему они не убьют нас?

– Боятся, – ответил Гуннар за Олега. Олег провалился в забытье.

– Чего им бояться?

– Чужие земли… А в их руках один из вождей чужих земель.

– И что же?

– Этот вождь успел послать весть. Все наши жизни сейчас в лапах одной птахи.

Угры готовили корабли. Они сняли мачты и на вёслах перевозили сотни воинов на ту сторону реки.

Вода шипела осокой, вила ручьи грязи и глубокие лужи, в которых лежали связанные норманны. И далёкое зарево горящего Киева не могло согреть их.

Уцепившись за обломок доски, укрытый ночью и спасённый тьмой, плыл вдоль берега Жегор.

Он всё сделал верно. Сперва забился под скамью так, что новые гребцы не нашли его. Сжался калачом, чтобы не трястись от страха. Над ним водрузился зад мадьярского гребца.