Из варяг в греки. Олег

– Смотрите-ка, он нас всех связать хочет! – толстяк обернулся к купцам, призвав к осмеянию. – Всё равно скоро вас латиняне возьмут, а нас – каган хазарский. Не будет никакого единства. А Царьград только Киеву торговые блага предоставил. А уж кто там сидит – хушь болгарин, хушь хазарин – то не важно. Главное киевскую печать носит. Ты носишь? Чего у тебя там в кулаке? Во, Рюриков знак. А Новгорода в Царьграде не бывало. Мы – не вы.

Олег побледнел. Теперь он больше держался за стол, нежели напирал на него.

– А вам, видать, всё равно под кем ходить, – процедил он, – хоть пусть болгары Киев возьмут, хоть хазары.

– Но-но! – Истыр попытался встать, но что-то треснуло у него в портах, и он только ахнул обеими ладонями по столу, – Ты ври, да не завирайся! Зелен ещё мне такое в глаза метать. Возвращайся к своим рыбоедам. Сидите, да помалкивайте. Варягам сапоги мойте. Далось вам ещё на одном языке с нами говорить. Собакам!

Этого Олег стерпеть не смог и потянулся к ножу в тушке гуся.

Но на кораблях его всретили радушно. Все слышали, что хозяин хлопотал за своих.

– Эй, Олаф! – закричал Олег из-под скамьи. – Притащи-ка выпить!

С чаркой в руке, нетерпеливо отхлёбывая и, блестя мокрой бородой, он сидел в раскорячку и кривил бровь.

– Этих греков ещё не перебили только потому, что вино у них отменное, – хмыкну он.

– А что ты видел?

Олег промолчал и поспешил допить до дна. А после, затрубив в рог, объявил с носа своей ладьи:

– Завтра мы уходим домой! Новгороду и здесь не рады.

Они не пошли к Царьграду, как намечали. С греками торговать было не выгодно. Драккар и ушкуи взяли ветер обратно к северному берегу моря, где раздольно впадал в него Днепр Славутич. Торговлю на таких условиях Олег принял, как личное оскорбление и стыд на весь Новгород.

Его варяги возвращались не солоно хлебавши. А один корабль и вовсе отъединился от каравана – викинги отправились в наём.

Любор был угрюм. Он никому не говорил, но в тайне хотел пристать к берегам Царьграда, чтобы повидать ту женщину… Единственную, которой он доверил бы себя сейчас. Тоской по дому стал образ Олимпиады.

И только один человек на борту с радостью глядел на удалявшиеся стены Корсуни.