Из варяг в греки. Олег

В девичестве её звали Даруней, но славянский выговор давался Рюрику тяжело. Увидев на пороге гостей, Дагни встала и отошла к печи оправить лучину. Засеребрился её песцовый плащ, вторя серебру колец в волосах. Её полное молодое тело плавно уплыло в темноту другой залы.

А со скамьи напротив печи глядели сверкающие глаза Рюрика. Они были огромны и глубоки, как северное море. Волосы и борода его не знали седины, поскольку всегда были белыми. Лицо горело румянцем, хотя узкие и не по-славянски впалые скулы придавали ему болезненную худобу.

Эти глаза поднялись в воздух и полетели в полумраке.

Борун с мальчиком встали на одно колено – так было теперь принято. Слепой великан остался стоять.

Рюрик подошёл к Сурьну и всмотрелся снизу-вверх. Глаза колдуна закатились, бельма отражали лучину.

– Отдай ему, – тихо сказал Рюрик.

Борун понял, вскочил и вытащил из-за пояса шкатулку. На ладони Сурьяна она была совсем крошечной.

– Ступай. В сенях мошну возьми. Серебро…

И тут же забыл про всех, кроме слепца.

– Скажи мальчику остаться, – пробасил Сурьян.

Рюрик нахмурился.

– К чему нам послух?

– Малый плот жизнь несёт. От малой искры весь лес горит, – усмехнулся Сурьян.

Князь кивнул на мальчонку.

Борун открыл, было, рот, но дружинник так похлопал его по плечу, что колени подогнулись, и пришлось уйти. Борун успел только погрозить Жегору кулаком. Двери закрылись. Мальчик по указанию князя заложил засов и встал в уголке, поглядывая с опасливой радостью.

– Садись, – сказал Рюрик Сурьяну, – скамья на шаг вправо. А ты, малец, налей-ка нам.

Жегор поспешил взять со стола роговые чаши. Тут же стоял кленовый ковш, в котором пузырилась медовуха. Разливал он по чашам с таким проворством, что Рюрик сразу признал в нём слугу со стажем.

– Тот человек ведь не твой отец? – спросил он, наблюдая за хромоногим.

– Меня нашли, – звонко ответил мальчик. – Я не знаю, кто мой отец.

– Чего ж ты хромаешь?

– Ладья горела, ну и я с ней.

Он поставил чаши на колоду перед скамьёй. Князь рассматривал мальчика. И всё больше тревожился – было что-то в его словах важное. Рюрик точно так же не помнил, ни кто его родители, ни с какого берега он впервые ступил на доски палубы. Был у него когда-то брат, да кто ж докажет, что родной.

– Что ж, – хмуро спросил он Сурьяна, – стало быть, ты ему не спроста велел остаться?

– Стало быть, – согласился Сурьян.