Берлинская жара

Хартман зажмурился, но не смог отнять глаз от светящейся головки девушки.

– По-моему, это лучшее из того, что может предложить алкоголь, – воскликнула Дори.

– Не забывайте, – самодовольно усмехнулся Хартман, – я ведь наполовину испанец и разбираюсь в вине не понаслышке.

По старой тропе, вздыбленной разросшимися корнями могучих дубов, они вышли к небольшой танцплощадке на опушке парка, где трое дряхлых инвалидов, вооруженных аккордеоном, трубой-пикколо и парой эстрадных барабанов, пытались сладить нехитрую мелодию.

– Эта паршивая пикколо никуда не годится, – возмутился худой трубач с искривленными, артритными пальцами, обращаясь почему-то к Хартману, которого видел впервые. – Звук высокий – ей только с концертиной дудеть. Вот была у меня труба, лучше не бывает – так жена продала, зараза. Проели. А эту и не купит никто. Насмешка на инструмент, и только. А труба была чистая, тысяча девятисотого года, мой господин.

– А что, старики, «Голубой вальс» можете? – спросил Хартман.

– Это который Штрауса? – уточнил полный аккордеонист в берете, придавленный собственным инструментом.

– Нет, это другой. – Хартман тихонько напел мелодию.

– А-а, это? Знаю, – кивнул трубач. – Это мы играли. Ну, помните?

И немного посовещавшись, пожилые музыканты нестройно, но энергично затянули старый медленный вальс, под который когда-то танцевали их дети, что послужило Хартману основанием пригласить Дори на танец.

От нее пахло дешевой галантереей и чистыми волосами. Худенькие руки невесомо легли ему на плечи, на лице появилось сосредоточенное выражение. И хотя в рисунке тела, в манерах девушки проступала некоторая угловатость, движения ее были исполнены природного изящества и естества.

– Я вам очень благодарна за брата, – тихо сказала Дори, глядя ему в грудь.

– Пустяки. Тем более он и правда угодил под горячую руку.

– Отто хочет поблагодарить вас лично.

– В этом нет необходимости… Впрочем, если этого хотите вы, то можете заглянуть вместе с ним как-нибудь утром в отель. За завтраком я почти всегда свободен.

Она подняла на него свои прозрачные, как небо, глаза и улыбнулась:

– Какой прекрасный сегодня день.

– Идемте, Дори, я вас познакомлю со старым другом. – Хартман положил на барабан купюру в пять рейхсмарок и повел ее назад к озеру.

– Ого! – преодолевая одышку, обрадовался толстяк-аккордеонист.