Аргилай. Возвращение домой

Староста тяжело вздохнул и присев на корточки рядом с пленницей ответил:

– Живу я в нашем селе с нарождения. Столько гостей перевидал, столько от пленников наслушался… всего и не упомнишь. Але один в памяти зацепился. Из благородных был. Весь в шелка наряжен, в золото. Книжник кажись, разумный – мочи нет. С роднею подорожничал, при слугах. Его схватили, слуг схватили, а жинка с дитем утекли. Так представляешь сей благородный присоветовал мне слугу своего послать на поиски жинки. Хитростью сюда привести и обменять евойну жизнь на жизнь жинки с дитятком.

Трицитиана ничего не ответила, а Карпыч продолжил, наслаждаясь произведенным эффектом.

– Я согласился, слугу выпустил. Тот через день вправду поворотился с бабою и дитем. Разумеешь, яки гнусный тип?

– И что ты сделал? – спросила пленница. – Отпустил книжника?

– Да як можно, голуба моя, – удивился староста. – Гнид эдаких на свете сохранять. Удавили мы разумника этого и бабу его. А дитя сберегли, як родное взрастили.

– Тебе деньги нужны или нет? – прямо спросила женщина.

– Надобны, голуба моя, шибко надобны. – покивал Карпыч и поднялся на ноги. – Не станем мы поспешать, резать тебя будем не поспешаючи. Успеешь и про друзей, шо утекли поведать, и про схрон в горах. Все кажут, коли режем.

Светло-голубые глаза арт-три блеснули холодным огнем бешенства. Каким-то невероятным образом Трица извернулась в колодках и попыталась достать ударом ноги старосту.

– Буде тебе буде… – усмехнулся Карпыч, отходя подальше. – Затрепыхалась птаха в силках. – он повернулся к дому и позвал. – Неждана, сердце моя, тащи корыта – вскоре родичи соберутся, час начинать.

– Так ты, плесень балочная, шапито удумал устраивать!? – возмущенно прошепелявил разбитыми губами Бипа. – На кой хрен? Прирезал бы по-тихому в сарае – чик-чик и готово.

– Да какая тебе, в гузно, разница? – мрачно прохрипел Нюх.

– В гузно никакой! – огрызнулся гном с обгоревшим хохолком волос на голове. – Но не хочу сдохнуть на публике голышом и стоя раком.

Староста задумчиво посмотрел на спорящих пленников.

– То не шапито, не балаган. – наконец ответил Карпыч и его лицо сразу как-то осунулось, постарело. – Хочу я, шоб люди ведали, якой ценой, им жизнь достается. Шоб в очи дивились тем, кто животы свои заради села жертвует. Вздох их последний слышали.