Жилище Шума

И вот как-то дело до тяжелой драки дошло, так-то он в драку не лез, обходил молодецкую забаву сторонкой, а тут, недолго думая, ухаря одного вертелом проткнул. Я говорю ему: как же так! Ты ведь всякую живность жалеешь. А он – живность я жалею, а на людей мне плевать с высокой колокольни.

– А мне всех жалко, – сказал Триша, – и живность, и людей.

– С такой хфилософией ты не тем делом занимаешься, – засмеялся Седой, схлопав себя по бокам.

– А твой друг, рыбку когда ловил, обратно в реку выпускал? – вдруг спросил Триша.

– Не-е, таскал голавля, что есть мочи, – засмеялся Епифан, – и в ведро, в ведро его.

– Когда жрать охота, не до убеждений, – подытожил Триша.

– А лесовиха наша, гляньте-ко, проснулась.

Девушка попыталась приподняться, но подвернутая нога сослужила ей недобрую службу и она ухнула обратно, в вытаявший круг.

– Э-э-э, – протянул Епифан, – да ты никак ногу подвернула.

– Можно? – спросил Триша, наклонился к ноге. Улля кинула.

Стянув с девушки сапог и размотав холщовые онучи, парень белую девичью голень ловко вправил.

Улля стиснула зубы и перетерпела молча. Седой одобрительно кивнул, а Епифан спросил, сможет ли она дальше-то идти. Тогда девушка прошлась по полянке туда-сюда под одобрительный смех Епифана, и Триша вручил ей половину своей краюхи и кружку талой воды. Несколько дней кормившейся древесной корой да земляными кореньями Улле, черствый хлеб показался слаще мёда.

– Так откуда ты к нам явилась, дитятко? – поинтересовался Епифан, когда с едой было покончено.

– Я не дитятко, – обиделась Улля, – мне уж семнадцать весен. Я от Смородины иду, с Калинова села.

– Ого, – восхитился Седой, – Смородина-река… это ж верст сто на север! И про село твое слыхал. Ты чья? Часом не Вышаты-лодочника, он мне прошлой весной задолжал пять червонных, до сих пор не вернул, стервец.

– Я не знала своих родителей, – призналась Улля, – я сирота.

– Печально слышать, – сказал Седой, – я и сам сирота, знаю, какого это: без отца-матери, одному в целом мире.

– Погорячился ты с Вышатой, не похожа она на него, – сказал Епифан, – волос больно уж багряный, что твой рубин… Ты не урманка ли?

Улля лишь плечами пожала.

– Знавал я одного урманца, – продолжал Епифан, – так ловко он умел зубы заговаривать, просто диву даешься. Лихой человек! Пришел к нам с купеческим обозом, расположил к себе князя, а потом проник в покои и спер монисто у его жены.