Мастер третьего ранга

Под раскатистое «э–э–э ухнем» без приключений добрались до средины реки, где следовало удвоить бдительность. Но ничего не происходило. Лишь несколько раз плеснуло в темноте за бортом и все.

– Слушай, Иван, – позвал обливающийся потом паромщик, – давно хочу спросить.

– Ну, – отозвался мастер, крепко сжимая весло и внимательно вглядываясь в волны, бросающие в глаза отблески лунного света.

–Тебе лет–то, как и мне, но я вон сед уже, и морда как груша сушеная, а ты все как семнадцатка.

Мужики, натужно пыхтя стали похохатывать.

– Где ты сед? – обернулся Иван и воззрился на блестящий в лунном свете лысый череп Потапа.

– Где надо, – ухмыльнулся паромщик. – Так вот к чему я, – он быстро смахнул пот со лба, – вас в Обители такими делают, или вы препараты какие–то принимаете? Поговаривают, что вы что–то там извлекаете секретное из трупов перерожденных тварей, а потом употребляете.

– Я тоже такое слышал, – хохотнул Иван, возвращаясь к наблюдению за рекой.

– Значит правда?

– Нет. То, что мы извлекаем, употреблять будет только самоубийца.

Да и законы общие знаешь. Кто употребляет плоть перерожденных, приравнивается к каннибалам. А с каннибалами у нас разговор короткий. Веревка, петля да сук покрепче.

– Ну, вам–то, мастерам во всех княжествах некоторые законы не писаны.

– Этот закон одинаков для всех, – не оборачиваясь, сурово ответил мастер.

Бледный от качки подмастерье слушал их молча, и хотел было намекнуть дядьке, что Иван некоторых тем не любит, но в сумраке рассмотрел на его лице ехидную усмешку.

Он понял, что тот по привычке язык чешет, чтобы разнообразить нудную работу.

– Ну, Вань, ты мне друг? – жалостливо продолжал паромщик, тем временем весело подмигивая племяннику. – Раскрой секрет. Ведь старею.

– Стареет он, – косо ухмыльнулся рядом тянущий канат бородатый мужик. – Моя баба в жизни так не визжала подо мной, как твоя кажну ночь. Потом полночи псы по селу лают, да серут с перепугу раза в три больше положенного.

– От того он Ваньку и донимает, – встрял другой.

 – Если у Потапа хрен завянет и повиснет, так он повесится вслед за ним.

Дружный гогот разнесся над резвыми волнами. Впереди из темени стал вырисовываться залитый тусклым светом причал. И когда до берега оставалась дюжина метров, мужики снова весело запели свое «у–у–х», и даже сошла бледность с лица подмастерья, в дно парома грохнуло что–то большое.

Пес от испуга залаял, Юра в панике схватился за держатели, а мужики, крепко вцепились в канат.