Зона сна

В начале девятнадцатого века в Плоскове поставили церквушку, подняв тем самым деревню до статуса села; но позже церкви этой не стало, а оба населённых пункта так разрослись, что практически слились в одно целое, хотя де-юре продолжали иметь два разных названия. Но Плосковская гостиница, куда их поселили, принадлежала Рождественскому монастырю.

Всё та же баба, энергично помахивая прутиком, повела их сельской улицей как раз туда – в монастырь. Расстояние было небольшое, от силы километра два, но оголодавшим москвичам с непривычки оно показалось огромным.

Дошли до ворот, встали. Провожатая скрылась за монастырской оградой.

Прошла минута, и другая, а к ним никто не выходил.

Небо то хмурилось, собираясь разразиться дождём из низких серых туч, то светлело, обещая развиднеться и одарить природу солнцем и лаской. Первое устроило бы Стаса больше, – он мог бы снять с себя прочную куртку из кожи кафрского буйвола, привезённую отчимом из английских колоний, и накинуть её на плечи Алёне, которая шепталась о чём-то с одной из девушек, по-прежнему не обращая на своего воздыхателя никакого внимания.

Из-за угла монастырской стены вышли два монаха, ведя под уздцы вороную лошадь с длинной гривой. Разговоры смолкли. Ребята проводили монахов взглядом, и все подумали о том, что здесь, в глуши, цивилизация всё ещё «лошадиная», тогда как в Москве двигатель внутреннего сгорания и электрический мотор давно вытеснили животное с городских улиц. А в позапрошлом году по указу Верховного начали рыть подземку; ужо откроют, покатаемся!

Наконец, из ворот показались проф.

Жилинский и иеромонах в черном клобуке с покрывалом, а следом за ними бочком просочилась та самая крепкая румяная баба. При дневном свете она казалась довольно миловидной с лица и вовсе не старой: лет двадцать пять, не больше.

– Господа и дамы, – сказал Игорь Викентьевич. – Имею честь представить: отец Паисий, настоятель Рождественского Богоявленского монастыря. А теперь представлю ему вас, – и он быстро перечислил всех присутствующих, ограничиваясь лишь именами и фамилиями.

Особо отметил только Стаса (как знатного рисовальщика, с опытом нанесения на стены фресок, не более того!) и Ангелину Апраксину, подававшую большие надежды в искусстве фотографирования.

Иеромонах, красивый крепкий мужчина лет сорока пяти, добродушно улыбнулся в чёрную с проседью бороду и взял слово:

– Ну-с, добро пожаловать в обитель, мои дорогие.