Метро 2033. Последнее убежище (сборник)

– Командир! Неужели они, – выживший рядовой из моего отряда кивает в сторону площадников, – не дадут нам никакого оружия?

Пожимаю плечами:

– Мы можем драться и голыми руками.

Динамовцы одобрительно и с пониманием смеются:

– Два динамовца с лопатой заменяют эскалатор! – пусть шутка старая и нещадно перевирается каждой станцией на свой лад, но приговоренным смертникам достаточно и ее.

– Всегда мечтал схлестнуться с мутами врукопашную. Говорят, головы им нужно сворачивать строго по часовой стрелке, чтобы ненароком не сорвать резьбу…

Наши конвоиры с недоумением смотрят на заливающихся хохотом обреченных, перепачканных собственной кровью пленников.

Один из «панцирников» приближается ко мне:

– Веселишься, Динамо?

Его голос, усиленный и одновременно искаженный динамиком переговорного устройства, узнать невозможно, но я уверен – передо мной Додон. Зачем он пошел с нами? Пытаюсь понять этого странного и ненавистного человека… И, наверное, понимаю: ведь он солдат, как и все мы…

– Так точно, Площадь.

– А как же, кому-то ведь придется маршировать по вашим могилкам!

– Как бы на одной братской могиле нам всем мутанты джигу не сплясали…

Одновременно с Додоном оборачиваюсь и вижу того священника, что отсрочил нашу казнь. Его хмурое лицо – не прикрытое и не защищенное абсолютно ничем! – отражает крайнюю степень душевной концентрации.

– Сейчас не время устраивать раздоры. Дело у всех одно. – Церковник выразительно смотрит на Додона. – Алексей Владимирович, раздай динамовцам оружие.

Теперь его взгляд прожигает меня:

– Павел Александрович, в спину Площади стрелять не будешь?

Мотаю головой. В горле застревает гордое: «Динамо подлостями не занимается». После того, как я специально заразил чужую станцию… Хриплю:

– Не буду.

– Ты в Бога веруешь? – улыбка не исчезает с лица священника, но пристальные, слегка прищуренные глаза смотрят серьезно.

– Вот бы знать… – я лихорадочно вспоминаю, как принято обращаться к попам. Наугад осторожно добавляю – …святой отец…

– Зачем же так помпезно? – заливается смехом церковник. – Вполне достаточно «батюшки» или «отца Михаила». К чему нам такие важности?

– Слишком много горя и несправедливости, батюшка, мне пришлось на своем веку повидать…

Он с готовностью кивает:

– Понимаю.