Вирус

Еще успел вспомнить, что в тридцати метрах отсюда находится кладбище, а последней мыслью был голос разума, который говорил, что мертвые вообще не шастают, ибо они на то и мертвые, чтобы…

Асфальт весьма невежливо прервал голос разума.

Разбудили меня весьма неделикатным способом, а именно пинком в ребра. Когда я взвыл от боли, тем самым окончательно вырываясь из объятий Морфея, то услышал весьма странную фразу:

– Этот действительно живой…

Я еще успел увидеть направленное на меня дуло автомата, армейский ботинок, который проверял на прочность мои и без того больные ребра, успел заметить, что уже светает, и потом нахлынувшая боль опять отправила меня в гости к вышеупомянутому Морфею…

Кто-то зачем-то возил по моему лицу чем-то холодным и мокрым.

Я открыл глаза и увидел суровое лицо медсестры, которая, поджав губы, стирала кровь с моего лица. Между прочим, мою кровь. Темные волосы выбивались из-под колпака, карие глаза блестели – женщина плакала.

– Ирина Матвеевна, – говорю, – я живой, не надо плакать.

– Да причем тут ты, – отвечает она, – это зомби раздавил головы двум бедолагам из первой палаты. Там даже потолок в крови и мозгах… – тут она, видимо, вспомнила, что разговаривает с шестнадцатилетним подростком, коим я был. – К вечеру ты будешь уже на ногах.

– А что с мертвецом? – спрашиваю я.

– А хрен его знает. Минут через пять после того, как заявился этот зомби, сюда явились солдаты и, вроде, убили его. Вот только ума не приложу, как можно убить мертвого… да, и еще одно.

Не выходи за территорию диспансера, а то схлопочешь пулю. Мы тут все под карантином.

– Причем тут карантин?

– Да хрен его знает. Эти, в форме которые, говорят, что появился какой-то вирус, который начинает действовать в мертвых клетках. То есть ты, заразившись, живешь свой положенный Богом срок, а когда умираешь, то начинаешь шастать по улицам и убивать кого не попадя… А теперь полежи спокойно, я принесу тебе завтрак.

И только три часа спустя, когда я курил на улице свистнутую у дяди Паши «Приму» и мирно беседовал с рыжеволосой Юлей, которую положили вместе с ребенком, на меня накатило.

Ноги подкосились, и я чуть не рухнул в речку. Спасибо Юле – поддержала. А в горле застрял липкий комок панического ужаса.

А после обеда к нам привезли священника, который освятил по периметру дверной проем палаты, где сбились все пятнадцать человек: одиннадцать больных, если не считать ребенка, медсестра, санитарка, Колобок и сам священник.