Вороний Яр

Будучи сам родом из крестьян, сполна хлебнул вместе со всеми тягот и лишений первых лет. При необходимости строг был и непреклонен, но по большому счёту жил с переселенцами одной судьбой, деля с ними все трудности и невзгоды. На многие нарушения закрывал глаза, иногда даже сильно рискуя собственным положением, разрешал порой то, чего никоим образом разрешать нельзя было, за что приобрёл в народе сердечное уважение.

Афанасий постучался, вошёл, стал у двери.

– Здравия желаю, Василий Капитоныч.

Майор, поставив на стол дымящую паром кружку, подслеповато, с прищуром глядел на него.

– Не признали, чай? Гудилин я.

– Афанасий? – комендант встал, порывисто подошёл, оглядел с ног до головы, – Ну, здравствуй! Проходи, садись.

Крепко, с хрустом пожали друг другу руки. Усадил за стол, чай заварил в гранёном стакане, положил на стол пачку папирос.

– Где уж признать-то с ходу, столько лет… Не сгинул, значит… Орёл! Ну, пей чай, закуривай.

Афанасий отхлебнул из стакана, закурил. Немного помолчали.

– Судя по одёжке, не оттуда ты прибыл, куда убывал, – сказал Нефёдов, – стало быть, кровью искупил? Ну-ну… А награды то есть?

– Да какие ж нам награды, Капитоныч? – улыбнувшись, ответил Афанасий, – Перед тобой сижу живой – вот и вся моя награда.

Он задрал штанину, постучал по торчащей из сапога деревяшке.

– Добротная штука, немецкая, в ихнем госпитале, захваченном, сделали, четыре месяца отвалялся. Умеют, собаки, делать. Сами покалечили, сами приделали.

– Во-он оно что, – протянул комендант, глядя на протез.

– У Агафьи пока. Где ж ещё, как не под братовой крышей.

Нефёдов встал, молча, глядя в пол, походил по комнате.

– Ты вот что, Афанасий, иди пока домой, отдыхай. Мне сейчас по объектам надо прогуляться, да заглянуть кое к кому. После обеда зайду к тебе, порешаем. Без куска хлеба не останешься, придумаем что-нибудь.

С тяжёлым увечьем своим не потянул Афанасий прежнюю свою работу на рыбопромысле. Там и молодым-то доставалось, где уж ему с одной ногой да с истерзанным Колымой здоровьем. Отправил его тогда Нефёдов на конюшню, вместо слабоватого головой, безответственного и загульного Сеньки. Работа конюхом пришлась ему по плечу. Всего то пять голов было под его началом: старый, худой, с прогнувшейся спиной, жеребец Серко, негожий уже к расплоду, и четыре таких же кобылёнки.