Мы из губрозыска

Хороший сексот в нашем нелегком ремесле на вес золота. Некоторым еще и платить приходится.

– Из своего кармана, что ли? – нахмурился Петр.

– Бывает, что и из своего кармана, – признался Колычев. – Нам, конечно, кое-какие фонды отпускают, но тут как с получкой: иной раз по нескольку месяцев дожидаться приходится. Все, пошли. Степановна рано спать ложится. Не хочу будить женщину.

Они вышли из угро и повернули направо по скверно замощенной улице.

– Далеко идти? – поинтересовался Елисеев.

– За четверть часа неспешной походкой управимся.

– А сколько народа живет?

– Да кто ж его считал толком? Тыщ семьдесят, пожалуй, наберется, да мильон в самой губернии. И на все про все нас – дюжина работников в губрозыске. Хоть порвись!

– Много работы?

– До хренища! Скоро на своей шкуре прочувствуешь.

– Поскорей бы, – честно сказал Елисеев.

Они подошли к деревянному домику самого что ни на есть деревенского вида.

– Мы на месте, – произнес Колычев. – Дорогу запомнил?

– Да чего тут запоминать?

– Оно и верно. Почти все прямо. Но я так, на всякий пожарный, уточнил.

Колычев постучал в незакрытое ставнями окошко.

– Степановна, открывай! Дело есть!

В доме кто-то зашевелился-заворочался. Открылась дверь, и на крыльцо вышла укутанная в серый шерстяной платок бабулька. Она прищурила подслеповатые глаза.

– Борька, ты что ли?

Только сейчас Елисеев узнал, что его сослуживца зовут Борисом.

– Я, Степановна. Гляди, какого постояльца к тебе привел, – похвастался Колычев.

– Что ж на пороге стоите? Заходите. Гость в дом, бог в дом.

Колычев подтолкнул Петра локтем, и они зашли внутрь вслед за старушкой.

– Башку береги, – посоветовал Борис. – Тут притолоки низкие.

Они вошли в избу, освещенную коптящей лампой.

– Представишь гостя? – спросила Степановна.

– А то! Прошу любить и жаловать, – заговорил Борис. – Это наш новый сотрудник, зовут его Петром, а фамилия Елисеев.

– Я не против, пущай остается. А на сколько? – снова прищурилась подслеповатым глазом женщина.

– Да пока на улицу не попрешь, – усмехнулся Колычев.

– Скажешь мне! – погрозила пальцем Степановна.

Она подозрительно уставилась на Елисеева.

– Пьешь?

– Нет, Марь Степановна. Тверезый я, – сказал Петр.

– Это хорошо, – обрадовалась женщина. – Я винища на дух не переношу и в доме видеть его не желаю.