Вся наша жизнь

Где были ты и твои люди, сержант, когда мы в селе бились на улицах?

Сержант хлопнул рукой по боку, подняв клуб пыли:

– Мы вышли, как только услышали колокол! Патруль всегда выполняет свой договор! Наше слово твердо!

– У нас есть убитые, сержант. У нас есть раненые. И… Мы получили помощь от свободных. Они тоже услышали сполох, но вот они – успели. Свободные пролили кровь на нашей земле. Свою кровь. И чужую, – староста помолчал немного, сделал паузу, чтобы можно было обдумать сказанное. – Нам предложили новый договор.

Сержант, от шишковатой бритой наголо головы которого поднимался пар в ночном холоде, шагнул к старосте, наклонился, заглядывая в его глаза в колеблющемся свете факелов, спросил вполголоса:

– Староста, ты готов не пустить патруль в село? Ты готов не покормить моих бойцов, а отправить их, как бродяг, обратно? Ты готов утром встречать гостей – весь, ты слышишь, староста, весь патруль? Ты готов утром говорить не со мной, а с майором?

Староста оглянулся назад, как бы пересчитывая своих дружинников или спрашивая какого-то совета, поглядел на патрульных, готовых ко всему, кивнул нехотя:

– Патруль по договору имеет право на вход в село.

Он махнул рукой, арбалеты опустились к земле, и патрульные, снова построившись колонной по два, зажгли свои факелы и зашагали вглубь села, держа руки возле оружия и поглядывая искоса по сторонам.

Хмурый сержант шел сбоку, а рядом с ним шагал староста, ниже его ростом, но ничуть не уже в плечах.

На центральной площади отряд остановился, дожидаясь команды.

– Сержант, вас покормят в дружинном доме.

– Покормят – это хорошо, – кивнул тот. – Только не время еще для завтрака, разве не так? Ночь не для еды. Ночь – для отдыха.

– Там есть постели.

Сержант стоял посреди площади, поворачиваясь на пятках в разные стороны.

– Нет, староста.

– Завтра?

– Ну, то есть, уже сегодня, – невесело хмыкнул сержант, и обернувшись к своим. – Андре, Жан, Базиль – со мной, остальные парными патрулями по улицам. Марш-марш!

Колонна тут же рассыпалась. Трое с факелами остались с сержантом, остальные исчезли в темноте. Шаг их вдруг стал так же бесшумен, как и у свободных. И даже по деревянному тротуару не простучали их каблуки.