Я ухожу

Пришлось даже самолично вмешиваться…

– Ясно, – кивнул я. – И что нам теперь делать?

Узкие глаза узбекского деда расширились от удивления, точно я спросил что-то невиданное.

– Что угодно. Можно просто дождаться конца Эпохи и уже смотреть, куда именно вас распределят в зависимости от деяний там, – он указал большим пальцем себе за спину. – Или попробовать совершить то, к чему ты и стремился – занять кресло наместника, как он себя называет, Голоса. Признаться, у тебя есть для этого все качества. Я буду приглядывать за этим временным убежищем, – старик поглядел наверх, словно пытаясь разглядеть на небе какой-то идентификационный номер.

И, похоже, увидел, потому что кивнул себе. – Удачи, Шипастый.

А после исчез. Без всякого светопреставления, оглушительного взрыва или, наоборот, наплывающего тумана. Будто мы смотрели кино, и на следующем кадре его больше не оказалось. А мы еще с минуту стояли, глядя в пустоту, точнее туда, где еще недавно находился Несущий Свет.

Первой опомнилась Алиса:

– Так, секундочку, мы мертвы?

– Решила перенять пальму первенства от Тремора? – поинтересовался я.

 – Если вкратце, то да. Это место вроде Чистилища, куда твоя душа попадает после смерти. Хотя тела они типа оставили, но добавили пару фишек. Остальное ты слышала.

– И что нам делать, Шип, то есть Федор? – повторила мой недавний вопрос Громуша.

– Лучше пока Шип. Я еще сам не разобрался во всей этой хреноверти, – ответил я ей. – Но цель у нас прежняя: завалить Голос.

– Этот Несущий Свет ничего не говорил про нас, – угрюмо пробурчала Гром-Баба.

 – Про тебя – да, про нас – ничего. Получается, и смысла никакого нет?

– Можешь сразу поднять лапки кверху и ждать, пока кто-нибудь придет тебя убивать. А потом надеяться, что окажешься в раю. Ну, или как у них там, на верхнем порядке, или в… Надо позвать иномирных лингвистов. Или мы можем довести все до конца. Попробовать, по крайней мере. И уже от этого танцевать. Ну, что скажете?

– Я тут недавно вспомнила кое-что.

Из прошлой жизни. Так что я в рай не попаду, – угрюмо ответила Гром-Баба. – Поэтому я с тобой.

– А что такое? – усмехнулся я. – Обвесила кого или пирожки несвежие продала?

Громуша не ответила, но я понял, что там что-то серьезное. Такое, о чем молчат до конца жизни, не рискуя открыться даже самым близким, а изредка, по ночам, вспоминают, вскакивая в холодном поту.

– Я тоже до смерти праведником не был, – негромко сказал Слепой. – Поэтому я ш тобой.