На другой стороне

Денис дотронулся до поверхности стола, она ему показалась сыроватой, будто совсем недавно здесь накрапывал дождь.

Мама как-то по секрету сказала, что отец пытался стать писателем. И стол этот он купил не просто так. "У каждого уважающего себя писателя должен быть стол, как у Толстого", – говорил он. Денис не понимал, почему писатель обязательно должен быть толстым, и при чём здесь вообще его габариты. Наверное, среди писателей модно быть, так сказать, в теле, чтобы крепче стоять на земле, когда тебя, как уплывший на пляже от хозяев мяч, поднимает к небу волна идей.

По мнению Дениса, стол этот больше напоминал кладбищенскую плиту.

Он начал выдвигать ящики, один за одним, пока в третьем сверху не наткнулся на папку со стопкой бумаг, которую видел и раньше, но не обращал на неё внимания. Судя по отсутствию на ней пыли, Папа доставал её только что. Картонная обложка показалась Денису влажной и пористой, словно древесный гриб, из неё во все стороны лезли помятые листы.

На любых письмах, на любых заметках, которые папа делал на полях газет, почерк всегда был неразборчивым. Здесь же каждая буква выведена с особым тщанием.

– Значит, он написал свою книгу, – сказал под нос Денис.

Или всё-таки не написал? Способ проверить был только один. И мальчик, развязав тесёмки, откинул обложку.

Сухие, ровные буквы. Сейчас книги печатают на компьютерах, а раньше, наверное, набивали на печатных машинках. Но во времена, когда папа начинал свою книгу, он не был достаточно богат для печатной машинки. Его, наверное, съедали сомнения: ведь машинка почти как машина, если ты её купишь, ты должен будешь выводить её из гаража хотя бы раз в неделю, но дело ведь даже не в этом. Дело в том, что у тебя больше не будет двух дорог, у тебя будет только одна.

"Хотя, нет", – проглядев несколько страниц, решил Денис. Сомнений не было. Папа писал с яростью, отмечая путь своей ручки кляксами и чернильными полосами, где-то меняя цвета (зачастую прямо посередине слова), где-то, не в силах выразить что-то словами, делал торопливые рисунки. Штриховал их в минуты раздумий карандашом.

Здесь не было и следа того чёрствого, как недельный хлеб, человека.