Полет орлицы

 – И более они не смогут вредить ни королю, ни всему королевству!

– Вам был дан такой «совет», Дама Жанна? – усмехнулся фаворит короля.

– Благодарение Богу – да! Потому что, если бы мы слушали только вас, монсеньор, то сидели бы сейчас на юге Аквитании и наблюдали бы, как англичане и бургундцы подводят войска к последнему французскому замку, еще свободному от годонов и бургундцев!

Ответная реплика Жанны зажгла королевский совет – капитаны посмеивались. Ла Тремуй побледнел, а это бывало с ним редко.

Его оскорбили – и оскорбили публично. Бросив ему в лицо такое, девчонка говорила, что он – плохой политик.

– Я пропускаю вашу колкость мимо ушей, – процедил он.

– Мы пойдем на Реймс, – уже забыв о его существовании, Жанна взглянула на Карла. – Скажите, мой дофин, что это так…

Ее взгляд был требовательным и умоляющим одновременно. Она единственная, кто называла его «мой дофин». Это раздражало Карла Валуа, но и подстегивало тоже. Реймс был городом его мечты – там короновался великий Хлодвиг, ставший вождем всех франков по воле Бога.

И тот, кто хотел править Францией, должен быть миропомазан в Реймсе! Таково правило – не он выдумал его и не ему его отменять.

Вера в правоту девушки уже давно пленила его. Советчиков было много – побед мало. И вдруг все изменилось. В одночасье. Он плыл по течению реки, а имя этой реки было «Дева Жанна».

– Мы пойдем на Реймс, – сказал Карл. – Я верю Даме Жанне, волей Божьей она приведет нас к городу Хлодвига!

Члены совета склонили голову перед королем – его воля была законом.

Больше других за Жанну радовался Рене Анжуйский, державшийся особняком от других полководцев хотя бы уже потому, что полностью доверял гению своей подруги.

– Спасибо, – едва проговорила Жанна – горло перехватило. По лицу девушки текли слезы. – Спасибо, мой благородный дофин! Да хранит вас Господь!

В эту минуту Жорж Ла Тремуй окончательно понял, кто самый главный его враг при дворе. Девчонка. Артюр де Ришмон по сравнению с ней – полевой кузнечик.

Она сидела напротив, гордо подняв голову. Заплаканные и счастливые глаза сияли. Ла Тремуй, бледный, точно смерть, натянуто улыбался.

Забыв, как сам оказался при дворе, он ненавидел эту выскочку – лютой ненавистью!

25 июня, за два дня до начала похода, Жанна диктовала своему духовнику отцу Паскерелю письмо, которое будет размножено и разойдется по городам, что предпочитали Карла Валуа – бургундцам и англичанам.