Ангел в петле

Стоял и смотрел на них. Улыбался. А они, человек семь, катались по полу от такой вот детской непосредственности своего товарища. Кузин до сих пор, по-дружески, мог кого-нибудь спросить: «Слушай, обезьяна…» И так далее, разве что с вариациями.

Шебуев молчал.

– Так потянет – на моем-то месте? – переспросил у приятеля Кузин.

С той же самодовольной улыбкой Шебуев откашлялся:

– Поживем – увидим.

18

Новый год Дмитрий Павлович Савинов справлял в кругу институтских друзей. Так случилось.

Его отыскали, пригласили. Не кто-нибудь – Мишка Ковалев. Отказать ему Савинов не решился. Больше того – был благодарен за приглашение. Теперь на него косились. Одни ему завидовали, другие – презирали. Толика Панченко, их третьего товарища, не было.

Во время застолья, набросив полушубки, они с Мишкой вышли на балкон. Ковалев держал у груди, в сцепленных руках, открытую бутылку портвейна. Зима была теплой. Ночь – безветренной. Облокотились о перила. Савинов обнял Мишку Ковалева, хозяина квартиры, старого друга:

– Жалко, что вы с Людмилой-то расстались.

Мишка усмехнулся:

– И мне жалко. Я ведь думал как: ты на Маринке женишься, я на Людмиле. Будем друг к другу в гости ходить, детей воспитывать. Пить вино, проводить вместе вечера, петь под гитару.

– Я тоже так думал… Когда-то, – добавил Савинов.

Тон его голоса заставил Мишку обернуться. Но Савинов только улыбнулся приятелю.

– Жизнь по-своему сложилась, – сказал Мишка.

 – А ведь я любил ее, Людмилу-то. И сейчас люблю…

Об этом Савинов знал – хорошо знал. Знал он и о том, что где-то уже брезжила их встреча – случайная! – его, Дмитрия Савинова, и Людочки Ганиной, к тому времени – богачки, новой русской, жены толстяка и очкарика Сенечки Пашина, «профессорчука».

– Толька, значит, не соизволил прийти? – спросил Савинов, наблюдая, как пар струится изо рта, исчезает, проглатываемый ночью.

– Не-а, – усмехнулся Мишка, – не соизволил.

– Из-за меня?

Еще одна усмешка, не злая:

– Из-за кого же еще?

– Подумать только…

– Знаешь, Дима, все равно, кем ты работаешь – преподаешь историю, вкалываешь за станком, говоришь с трибуны и подписываешь циркуляры. И все-таки… – он взглянул на друга. – Я не понимаю, – он поморщился, – зачем?..

– Хочешь знать правду?

– Если честно, да.

Савинов выдохнул – белая струйка пара мгновенно развеялась в теплой зимней ночи.