Девятнадцатый

 – У меня должно остаться хоть что-то, хоть образ его я заслужила этими страданиями!

Марта обернулась и вопросительно посмотрела на Гильберту, стоявшую у неё за спиной с тазом воды в руках, который она взяла, чтобы обмыть Тамиру и, получив разрешающий кивок, положила ребёнка матери на живот, затем взяла ножницы и перерезала пуповину. В конце концов, это был далеко не первый случай нарушения приличий, и ни один из подобных случаев не рассматривался, как преступление. Это было не более, чем маленькая уступка женщине, чье счастье умерло в полночь.

– Это мальчик, – прошептала Марта.

В ответ на эти слова, ребёнок вдруг содрогнулся всем телом. Изо рта его полилась какая-то мутная жидкость. А потом в душном пространстве комнаты зазвучал странный тихий скрежет. Короткие отдельные звуки. Гильберта наклонилась к ребенку и, сообразив, что эти звуки есть ни что иное, как попытка задыхающегося малыша заплакать, выронила таз, окатив свои ноги водой. Её крик был гораздо громче этих странных скрежетаний.

– Да что же это? – спросила Марта задыхающимся шепотом.

– Он плачет! – ответила Гильберта. – Надо что-то сделать – он живой!

Роа пришла в себя первой: схватила мальчика, переложила его на стол и начала перевязывать ему пупок. Остальные девушки кинулись ей помогать. Как по волшебству возникли откуда-то чистые пеленки, вода, полотенца.

– Осторожнее! – командовала Роа. – Запеленайте его! Марта, держи его аккуратно, надо дать его матери. Неизвестно, надолго ли это. Ах, как же мы забыли?! Гильберта, беги скорее, скажи его отцу. Может быть, он успеет дать ему имя! Скорее же!

Вот тогда-то Гильберта, как обезумевшая, с перекошенным лицом, выскочила на улицу и понеслась по улицам, не разбирая дороги.

– Ах, он родился! Родился!

Время шло к вечеру и многим, из родившихся вчера, уже сравнялся полный день, а тот, кто взбудоражил весь город, продолжал тихо спать, прижавшись к материнской груди. Отец не отходил от дверей дома, где находились его жена и сын. Страх не отпускал его ни на секунду и каждый раз, кто-нибудь выходил из дверей, Гайхаллер вздрагивал и напрягался, готовый принять черную весть, как должную.

Но выходящие были безобидны.