Вторая рука

– Сид, если это все, тут через полчаса поезд уходит, а меня в Уэмбли ждет одна славная куколка, и, если я не приеду, я ей всю субботу испорчу!

Чем больше я размышлял над докладом Чико и тем, что сказал мне Бобби Анвин, тем меньше мне верилось в то, что подозрения Розмари оправданны. Однако я обещал ей попробовать, значит я попробую – еще разок, и не больше. По крайней мере, разузнаю, как там поживают Бетесда, Зингалу и Глинер, и потолкую с ветеринаром Бразерсмитом.

Эйнсфорд по-прежнему сохранял свою каменную безмятежность, однако усеянные желтыми нарциссами тишина и покой царили лишь снаружи.

Чарлз словно почуял, что я вот-вот уеду восвояси: он решительно вышел из дому и направился к машине, хрустя гравием. «Караулил, – подумал я. – Ждал. Хотел, чтобы я приехал».

– Сид! – сказал он, отворив дверцу и наклонившись, чтобы улыбнуться мне.

– Вы надеялись, – поправил я.

Я вылез из машины.

– Ладно, надеялся. – его глаза по-прежнему улыбались. – Но я же тебя знаю!

Я окинул взглядом дом, но увидел только пустые окна, в которых отражалось сероватое небо.

– Она там?

Он кивнул. Я повернулся, обогнул машину сзади, достал из багажника чемодан.

– Ну, идем тогда, – сказал я. – Давайте уж покончим с делом.

– Она расстроена, – сказал Чарлз, шагая рядом со мной.

Я покосился на него и сказал:

– Угу.

Остаток пути мы проделали молча и вошли в дом.

Дженни была там, в холле.

Я так и не сумел свыкнуться с болью, которую испытывал в тех редких случаях, когда мы виделись, с тех пор как она ушла. Я видел ее такой же, как прежде, когда только влюбился в нее: не то чтобы классическая красавица, но очень хорошенькая девушка с каштановыми кудряшками, ладненькой фигуркой и манерой задирать голову, точно насторожившаяся птичка.

– Приехал, значит, – сказала она. – А я думала, не приедешь.

Я поставил свой чемодан и, как обычно, сделал глубокий вдох.

– Меня Чарлз попросил, – ответил я.

Я поднялся по лестнице, на которой она стояла, и мы, как обычно, чмокнули друг друга в щеку.