Мертвая авеню

На четвертый раз, когда Квентин пошел извиняться, я понял, что не выдержу еще одной его исповеди, и подошел к нему.

– Дружище, – тихо начал я и положил руку ему на плечо. Он не был моим другом и даже приятелем, но я должен был так к нему обратиться – в обычной мужской манере, – завязывай с этим. Если она и простит тебя однажды, – я не умел подбадривать, – то это случится не скоро, а своими оправданиями ты все только усугубишь.

На мое удивление, парень не стал спорить. Он легким движением руки смахнул мою руку и пожал плечами.

– Она меня ненавидит, – наконец подытожил он.

Я выбрался из спального мешка и сел в нем, чтобы быть с назойливым собеседником на одном уровне.

– Странно, – нахмурился я.

– Вот-вот.

– Ты всего лишь убил ее отца.

– Я пытался ей объяснить… – между тем продолжил он, будто бы не замечая моего сарказма. Сарказм был моим официальным языком, когда дело касалось раздражающих людей.

– В этом-то и вся твоя проблема, – заметил я. – Вечно оправдываешься, выкручиваешься, как змея на сковородке. Лучше просто соври, что не разобрал в кого стреляешь. И тогда, возможно, когда рассудок вернется к ней и она начнет оценивать ситуацию трезво, а не придерживаясь аргументов: «он был моим отцом», «он убил моего отца», «как он посмел убить моего отца», она не будет думать, что ты ублюдок. И будет неправа.

– Я-то ублюдок? – переспросил Квентин, взглянув на меня таким взглядом, мол: «что ты там вякнул, сопляк?».

– Умоляю, избавь меня от своей исповеди, – взмолился я.

– Обоснуй, что я ублюдок.

– Ну, ты убил ее отца. – Я знал, что в этой ситуации он был прав, но этот парень так сильно меня раздражал все это время, что я не упускал возможности поиграть с его чувствами.

– Я сказал, докажи, что я ублюдок, а не напомни, что я сделал сегодня.

– Я с первого раза отлично услышал, что ты сказал.

Поначалу я планировал отделаться парой колких фразочек, а потом вошел во вкус. Я бы не стал так много язвить, если бы не обнаружил, какое удовольствие мог получать, когда выводил из себя того, кто меня раздражал.

– Сколько тебе лет-то, щенок? – Квентин с отвращением взглянул на меня.

– Восемнадцать, старик. Собаки вообще редко доживают до столь почетного возраста. Если бы я и был хвостатым, то считался бы старожилом, а не ребенком.