Путешественница

Шотландец оставался неподвижным, на его лице казались живыми одни глаза, изучавшие шахматную доску. Тени от затухающего пламени камина подчеркивали его могучий силуэт. На столе лежала его рука, окрашенная огнем черно-золотым; она была так же неподвижна и идеальна, как выбывшая из игры пешка, стоявшая подле нее.

Грей потянулся к слону на ферзевом фланге, и голубой камень в его перстне предостерегающе вспыхнул.

«Это плохо, Гектор? – подумал он. – То, что я могу полюбить человека, который, возможно, убил тебя?»

А вдруг это способ исправить прошедшее, уврачевать раны, полученные ими обоими при Каллодене?

Слон мягко встал на нужную клетку, рука Грея, будто бы сама по себе, словно она обладала собственной волей, легла поверх кисти Фрэзера.

Кисть была теплая – такая теплая! – но твердая и неподвижная, как мрамор. Неподвижным казалось все вокруг, лишь отражались огоньки в хересе. Грей поднял глаза и встретил взгляд шотландца.

– Уберите руку с моей, – очень тихо сказал ему Фрэзер.

Ни рука под ладонью Грея, ни лицо узника не дрогнули, однако Джон Грей всем существом почувствовал гнев, ненависть и отвращение, пронизывавшие его гостя до мозга костей.

И тут он вдруг в очередной раз припомнил слова Кварри. Они раздались у него в голове так ясно, словно полковник прошептал их ему на ухо: «Будете ужинать наедине, не поворачивайтесь к нему спиной».

Какое там! Он не мог даже отвернуться, даже отвести глаза, или моргнуть, или как-то еще избавиться от властного взгляда Фрэзера.

Воцарившуюся в комнате тишину нарушали только шум дождя и треск торфа, горевшего в камине. Некоторое время соперники, похоже, и не дышали. Потом Фрэзер молча встал и вышел.

Глава 12

Жертвоприношение

Внутренний двор, вымощенный камнем, и ряды выстроившихся на нем мокрых и мрачных заключенных поливал холодный дождь. Впрочем, солдаты в красных мундирах, стоявшие в оцеплении, казались не менее унылыми.

Майор Грей ожидал под крышей крыльца. Разумеется, погода не способствовала генеральной уборке камер, однако надеяться на солнце в это время года не приходилось, а небольшие камеры, в которые набили не менее двухсот узников, требовалось мыть не реже раза в четыре недели.

Дверь открылась, и во двор вышла группа доверенных заключенных, работавших на уборке большой камеры под бдительным надзором охраны.