Капитанская дочка для пирата

Чувствую, как красная влага смешивается со слезами, но и эта боль не отрезвляет меня.

Мой мир уничтожен.

Ради сокровищ, которые вполне могут оказаться всего лишь вымыслом.

Поднимаю взгляд на врага, но едва ли вижу его лицо. Слезы смазали черты, растворили их, как кислота.

– У тебя вообще есть хоть что-то святое, пират? Семья, например? Когда какой-нибудь урод пустит родных на дно, ты также будешь говорить?

Бросает тяжелый взгляд и чуть подается вперед.

– А это не твое дело, красотуля. И не распускай нюни, каюту затопишь, а нам еще спать здесь.

– Хочу и реву! – вскакиваю из-за стола и хватаю медальон, – ты это хочешь, да?! Свое долбаное сокровище!

Кусаю запястье, выдавливаю несколько капель крови и стряхиваю их на витиеватую резьбу.

Медальон вибрирует и жжется, как уголек костра. Намертво влипает в ладонь, а я, кажется кричу, потому что боль прошивает до самого локтя. Каюта тонет в яркой вспышке, дерево трещит, пол ходит ходуном.

Украшение раскрывается, точно огненный цветок.

Жидкое золотое полотно растекается в стороны, окутывается коконом, забивается в горло, протискивается в нос и уши.

А потом резко отскакивает, точно живое.

– Ох, мать моя полосатая устрица! – шепчет Энзарио и восхищенно рассматривает дорожки и пятна на карте. Бросает на меня нечитаемый взгляд. И кажется, в свете золотых всполохов, что на его ресницах блестят слезы. – Сюда иди! Быстро! – яростно приказывает и резко встает.

Когда я пячусь, он подхватывает меня на руки и, опрокидывая на кровать, прижимает собой.

– Ария, я – бездушный и плачу редко. Считай, что тебе повезло, – стирает пальцем слезу со своей щеки и ведет по ране на запястье. Остатки влаги размазывает по истерзанной ключице. – На плечо маловато, извини, но края стянет. А теперь потерпи. Будет очень больно. Можешь даже укусить меня, – и подставляет свою руку к моим губам.

Что происходит?

В первую секунду я теряюсь и даже забываю сопротивляться. Сдавленная со всех сторон, прижатая к постели немалым весом, я едва ли могу дышать.

Пытаюсь что-то спросить, но язык не слушается, немеет во рту и превращается в сухую тряпку. Онемение идет ниже, сдавливает горло, скользит смертельным холодом по груди и ввинчивается в живот острым клинком.

Хватаю ртом воздух, но вместо крика в потолок рвется задушенное сипение. Острие боли рассекает грудь надвое, выворачивая ребра, до хруста выгибает позвоночник.