Мерзость

Думаю, я еще никогда так не радовался, наблюдая, как огни какого-то города исчезают у меня за спиной.

Наконец, когда мне удается справиться с дрожью в голосе, такой же сильной, как раньше дрожь в руках, я нарушаю молчание:

– Этот Адольф Гитлер – мне знакомо его имя, но я ничего о нем не запомнил, – он местный коммунистический лидер, призывающий к ниспровержению Веймарской республики?

– Скорее, наоборот, старина, – отвечает Дикон, растянувшийся на втором диване купе, мягком и довольно длинном. – Гитлер был – и есть, поскольку суд дал общенациональную аудиторию для его напыщенных разглагольствований – известен и любим за свои крайне правые взгляды, пещерный антисемитизм и все такое.

– Ага, – бормочу я. – Но ведь его посадили в тюрьму на пять лет за государственную измену во время попытки переворота в прошлом году?

Дикон садится, снова раскуривает трубку и приоткрывает окно купе, чтобы дым вытягивался наружу, хотя мне все равно.

– Я убежден, что герр Зигль был прав в обоих случаях… то есть что Гитлер к Новому году будет на свободе, не пробыв в заключении и года, и что в той тюрьме над рекой власти обращаются с ним как с королевской особой.

– Почему?

Дикон слегка пожимает плечами.

– Мой слабый разум не в состоянии понять немецких политиков образца тысяча девятьсот двадцать четвертого года, но крайне правое крыло – нацисты, если быть точным – явно выражают мнение многих людей, отчаявшихся после начала этой суперинфляции.

Я понимаю, что мне совсем не интересен низенький человечек с усами, как у Чарли Чаплина.

– Кстати, – прибавляет Дикон, – ты помнишь того бритоголового, круглолицего, мрачного джентльмена, который сидел за столом напротив и ударил тебя по руке, подумав, что ты хочешь прикоснуться к священному Знамени Крови?

– Да?

– Ульрих Граф был личным телохранителем Гитлера – и именно поэтому он принял на себя несколько пуль, предназначенных Гитлеру, во время этого нелепого и плохо организованного ноябрьского путча. Но Граф храбрый парень, и я уверен, что он с радостью еще раз спасет этого нацистского героя немецкого народа.

Я надолго задумываюсь, а когда решаюсь заговорить, мой голос звучит тихо, чуть громче шепота – несмотря на отдельное купе.