Олимп

Менелай с яростью душителя сжимает рукоять меча. Его руки дрожат от двойного напряжения – готовности обезглавить жену и усилия держать меч на весу.

– С чего мне тебя щадить, вероломная сука? – шипит он.

– Не с чего, муж мой. Я вероломная сука. И больше ничего. Покончи с этим. Исполни свой праведный приговор.

– Не смей называть меня мужем, чтоб тебе!

Елена поднимает голову. Об этих ее темных глазах Менелай грезил больше десяти лет.

– Ты мой муж. Единственный. И был им всегда.

От боли, пронзившей сердце, Менелай чуть не убивает ее.

По его лбу стекает пот и капает на простое платье Елены.

– Ты бросила меня… Меня и нашу дочь… Ради этого… Хлыща. Молокососа.

– Да. – Елена вновь опускает лицо.

Менелай видит знакомую родинку на ее шее, как раз там, куда придется удар.

– Почему? – произносит он наконец.

Это последнее, что он скажет, прежде чем убьет изменщицу… или простит… или – то и другое сразу.

– Я заслуживаю смерти, – шепчет она. – За вину перед тобой, перед дочерью, перед нашей Спартой.

Но я не по собственной воле покинула наш спартанский дворец.

Менелай стискивает зубы так, что и сам слышит их скрежет.

– Ты был далеко, – шепчет Елена, его жена, мучительница, вероломная сука, мать его ребенка. – Ты вечно куда-то уезжал со своим любимым братцем. На охоту. На войну. По бабам. На грабежи. Вы с Агамемноном были настоящей неразлучной четой, а я – свиноматкой. Когда Парис, этот хитрец, коварный, как Одиссей, но без его мудрости, взял меня силой, поблизости не оказалось мужа, что защитил бы свое.

Менелай тяжело дышит через рот. Меч как будто шепчет ему, словно живое создание, требуя крови. В голове ревут бессчетные голоса, почти заглушая тихие слова Елены. Один лишь призрак ее голоса мучил его четыре тысячи ночей, а теперь приводит в неистовство, выходящее за пределы безумия.

– Я раскаиваюсь, – говорит Елена, – хоть это теперь и не важно. Молю о прощении, но и это пустое. Сказать ли тебе, как часто в последние десять лет я поднимала меч или вязала петлю, однако мои рабыни, шпионки Париса, не давали исполнить задуманное, требуя думать не о себе, а о дочери.

Похищение и долгий троянский плен были делом Афродиты, а не моим, о муж. Так освободи же меня могучим взмахом привычного меча. Убей меня, дорогой Менелай. Передай нашей дочери, что я любила ее и люблю по сей день. И знай, что я любила тебя и люблю.

Менелай с криком роняет меч, падает на колени рядом с женой и рыдает как дитя.