Илион

Муза еле заметным движением пальца манит меня за собой и уводит прочь.

– Хокенберри, – произносит богиня любви, возлежащая на устланном подушками ложе.

Гравитация, пусть и ослабленная, подчеркивает прелесть ее роскошного, молочного, шелковистого тела.

Муза привела меня в полутемный чертог, освещенный лишь догорающей жаровней и чем-то, подозрительно смахивающим на экран компьютера. Она шепнула мне снять Шлем Смерти, и я с облегчением стянул кожаный капюшон, как ни страшно было вновь сделаться видимым.

Тут вошла Афродита и возлегла на ложе.

– Ступай, Мелета, я тебя позову, – кивнула она, и Муза скрылась за потайной дверью.

Вот оно что! Мелета. Не одна из девяти, а одна из трех сестер, в которых верили прежде. Мелета отвечала за «упражнение», Мнема – за «запоминание», Аоиде же досталось…

– Я видела тебя в чертоге богов, Хокенберри. – Голос Афродиты мгновенно пробуждает меня от ученой задумчивости. – И если бы я указала на тебя владыке Зевсу, от тебя не осталось бы и горстки пепла.

Моя покровительница – Афродита. Она велела Музе вручить мне эти устройства. Что я должен сделать? Преклонить колени? Пасть ниц? Как к ней обращаться? За девять лет, два месяца и восемнадцать дней ни одно божество, кроме Музы, не давало понять, что знает о моем существовании.

Я ограничиваюсь учтивым поклоном, стараясь не пялиться на ее красоту, на розовые соски, просвечивающие сквозь тонкий шелк, и мягкий изгиб живота, бросающий тень на темный треугольник ткани там, где сходятся бедра.

– Нет, богиня, – выдавливаю я в конце концов, хотя уже не помню, что она спросила.

– Известно ли тебе, зачем тебя выбрали схолиастом, Хокенберри? Почему твою ДНК исключили из разрушения наноцитами? Почему, еще до того, как тебя избрали для реинтеграции, твои тексты о войне заложили в симплекс?

– Нет, богиня.

Мою ДНК исключили из разрушения наноцитами?

– Ты знаешь, что такое симплекс, смертная тень?

«Вирус герпеса?» – думаю я.

– Нет, богиня.

– Симплекс есть простой геометрический математический объект, упражнение в логистике, треугольник или трапеция, загнутые внутрь себя, – говорит Афродита.