Гиперион

Консул подумал, что Ламию Брон вполне можно назвать красивой.

Когда знакомство закончилось, Консул кашлянул и повернулся к тамплиеру.

– Хет Мастин, вы сказали, что паломников семеро. Ребенок господина Вайнтрауба – это и есть седьмой?

Капюшон Хета Мастина качнулся из стороны в сторону.

– Нет. Только тот, кто осознанно решил отправиться к Шрайку, может считаться паломником.

Сидящие за столом зашевелились. Консул (да и все остальные, видимо, тоже) знал, что, согласно правилам церкви Шрайка, количество паломников в группе должно выражаться простым числом.

– Седьмым буду я, – медленно произнес Хет Мастин, капитан тамплиерского звездолета-дерева «Иггдрасиль» и Истинный Глас Древа. Все замолчали. В наступившей тишине Хет Мастин сделал знак матросам-клонам, и те принялись накрывать стол для последней трапезы перед высадкой на планету.

– Итак, Бродяги все еще не вступили в пределы системы? – спросила Ламия Брон.

– Нет, – ответил Хет Мастин. – Но мы опережаем их не больше, чем на несколько стандартных суток. Наши приборы зарегистрировали термоядерные выхлопы в районе облака Оорта.

– Значит, будет война? – спросил отец Хойт. Казалось, каждое слово дается ему с трудом. Не получив ответа, он повернулся к сидевшему справа от него Консулу, как бы адресуя свой вопрос ему.

Консул вздохнул.

– Кто знает, как поступят Бродяги? – сказал он. – Похоже, они больше не руководствуются человеческой логикой!

Мартин Силен расхохотался и пролил вино.

– Черт возьми! Можно подумать, мы, люди, когда-нибудь руководствовались человеческой логикой! – Он сделал большой глоток, вытер рот и снова засмеялся.

– Если вот-вот начнутся серьезные сражения, – Ламия нахмурилась, – власти могут не разрешить нам сесть.

– Нас пропустят, – сказал Хет Мастин. Солнечный луч забрался ему под капюшон и осветил желтоватую кожу.

– И мы спасемся от верной смерти на войне, чтобы погибнуть верной смертью от рук Шрайка, – пробормотал отец Хойт.

– Нет смерти во Вселенной![1 - Д. Китс «Падение Гипериона» Песнь I, 423.] – пропел Мартин Силен. Консул вздрогнул: пение поэта могло разбудить даже человека, погруженного в криогенную фугу.