За Хребтом

* * *

В тарелке оказалась серая каша, название которой если и существует в общепринятом лексиконе, то Лему было незнакомо. «Надеюсь, хоть там не намешали никакой химии. А то как-то не понравился мне прошлый опыт, хватило», – уныло подумал Лем. Так или иначе, есть хотелось сильнее, чем философствовать на тему состава этой баланды, так что подпольщик с жаром принялся за дело. И тут же зашел в тупик. Ложки на столе не было. Ровно, как и вообще какого-нибудь столового прибора. Вокруг даже намека на вещицу, которую можно использовать для поедания этой самой каши, естественно, не имелось.

Наклонив тарелку на себя, Лем попробовал поесть вообще без рук, но не тут-то было. Съестное не сдвигалось ни на дюйм, будто застывшая древесная смола. А ведь она пока еще была теплой. А уж когда она остынет, выковыривать ее будет значительно труднее.

Никогда еще не приходилось Лемору есть руками, словно животное. Он всегда считал это ниже достоинства человека. Даже если непреодолимое чувство голода терзает тебя изнутри, не «жри», а именно «ешь».

Таковы были правила приличий в его семье. В семье, которая сейчас где-то очень далеко, разрозненная и униженная.

Однако от головы Лема словно что-то отхлынуло, и он вновь чуть не потерял сознание. Либо жизнь, либо смерть. «В конце концов, ничего же не случится от того, что я раз в жизни усыплю в себе внутреннего аристократа», – сказал Лем вслух и нехотя запустил ладонь в густую клейковину. Липкая субстанция неприятно обжигала руку, но организм требовал еды, сигналя всеми рецепторами.

Он ел и ел, сначала медленно, периодически представляя, какой свиньей он кажется со стороны, затем быстрее, словно войдя во вкус. Когда человек осознает, что никто на него не смотрит, когда он понимает, что все рамки и нормы поведения стали лишь фикцией, бутафорией, которой можно и не придерживаться, он превращается в нечто первобытно-иное. Человек становится сам по себе, и ничто не смущает и не стесняет его действий.

Он резко превращается в того, кем является на самом деле. И это ужасно.

* * *

Лем ждал Азимку в фойе театра. На нем был его любимый костюм, так сильно походивший на костюм отца. Лем иногда незаметно поеживался, ощущая на себе чужие взгляды. Мимо степенно проплывали другие посетители в роскошных одеждах. Их ленивые взгляды скользили по окружающим и слегка замирали на одиноком юноше. Он был им незнаком, но тем не менее отнюдь не казался чужим.