Угличское дело. Кроткий роман

Пока Торопка махал заступом, Даша тихо плакала. Наконец Торопка подхватил еще теплую, не задеревеневшую Устинью под плечи и потащил из ямы. Макеевна взялась за ноги. Вместе они положили Устинью на дроги. Макеевна уселась сзади. Торопка старался ехать медленно, чтобы Даша не отставала. Она шла позади стучащих по бревенчатой мостовой дрог и плакала, утирала лицо мокрым рукавом. На улицу с низенькими избами вывалился угличский народ. Посмотреть, что творится. Для Макеевны самое раздолье. В ее подоле лежал наконец отвоеванный бердыш.

Макеевна дробно кланялась людям и добродушно рассказывала всей улице.

– Отмучилась, грешница… Здорово, Лукич. Видал, какой Торопка мой.

Проходящий мимо Лукич ворчал.

– Сопли подтереть… Так чисто воевода.

Макеевна шумела вслед.

– Поглядим, поглядим ишо, борода твоя козлиная.

Торопка, сгорая от стыда, выговаривал матери.

– Чего вы грубиянничаете, матушка? Не знаете, что ли кого везем?

– А что такого. Везем, везем и привезем. Ей то чего? Ничего. Там уже Боженька ей место определит.

Такая здоровая с виду была, а гляди и двух ден в земле не прожила.

– Тебе бы, перечница, такой казни предать. – крикнул кто-то из толпы.

– И что? – забодрилась Макеевна. – Да я бы… Да и Бабайка атаман гулевой меня бы оттуда не выковырнул. А что? Одежи не надо. Забот тоже. От дождя и снега навесом обнести. Живи, не хочу.

– Э-э-э. Дура баба.

– Что? Кто сказал! – замахала Макеевна бердышом. – Станови конягу, Торопка.

Взамен этого Торопка хлестанул лошадь и дроги пошли быстрее от стыда подальше.

Остановились у недавно срубленной светлой церкви крохотули с медной луковкой и деревянным голубым крестом. Встречал их поп Огурец. Маленький, сухонький, изнутри светящийся. Спросил.

– Отмаялась Устиньюшка?

– Отмаялась. – Макеевна поспешила под благословение.

– Жалко то как. – Огурец прижал Дашу к плечу. – Дорофей и вправду зверь зверем был.

Торопка прилаживал поводья к коновязи.

– Неча теперь жалковать. Вся улица смотрела как Дорофей семью мордовал.

– Вот и вправду, сопля густая. – пожаловалась Макеевна. – Кто ж задарма в чужую семью полезет?

– Так и получайте, сухарье. Что, бать? Заносить?

Поп Огурец вместе с Торопкой внесли Устинью в церковь.

* * *

.

Беспамятного царевича уложили в лошадиную попону. Ее несли четыре боевых холопа. От рынка до дворца через улицу перейти, так что управились быстро. Впереди шли братья Нагие, рядом катился толстенький Русин Раков.