Последыш

Вытащив оттуда обруч для головы, он прикрепил его не к видеокому, а к бронзовым настольным часам, циферблат которых примостился на хребте у бронзового грифона и парящими по бокам херувимчиками. Там же на столе очутилась пузатая бутыль, наполненная изумрудного цвета жидкостью.

Белецкий ещё раз внимательно посмотрел на Шурочку, будто примеряясь: а стоит ли всё-таки посвящать девушку в позапрошловековые алхимические тонкости? Но её спокойствие и кажущееся понимание успокоили Иннокентия Васильевича. Он осторожно водрузил на голову Сашеньке обруч, оказавшийся ей впору, и постарался ещё раз объяснить будущей преемнице устройство аппарата, то есть аппаратное устройство.

– Всё очень просто, – начал Белецкий. – Кольца времени отражаются, как в зеркале, на любых часах, даже на электронных. Только как время начинает убыстряться или же возвращаться назад, это я не смог определить, сколько ни бился. Просто не хватает знаний, а они, несомненно, особенные, потому что измерения времени или временного измерения не касался ещё никто и никогда.

Впрочем, с древних времён жрецы Египта, Месопотамии, а потом и алхимики всего мира пытались покорить время в поисках философского камня, эликсира бессмертия или же заурядной механической машины времени.

– И что, – вставила Шура, – никому, ничего в голову не пришло?

– Эта голова перед тобой, – поклонился ей Иннокентий Васильевич. – Мне вовремя пришёл на ум один из законов диалектики: единство борьбы противоположностей. Ведь никто из прошловековых алхимиков не пытался, да и не мог оживить принцип противоречия двух противоположных начал, не направлял течение времени навстречу друг другу по одному и тому же руслу.

Я никогда тебе раньше не рассказывал, Шурочка, об одном умопомрачительном приключении, постигшем меня ещё в юные годы. Тогда за окнами маньячил двадцатый век. Все народы кидались то в одну веру, то в другую. В городах расплодилось множество Екклесиастов и Дельфийских оракулов под модным названием экстрасенсы. Но моя мама всегда твердила, что в Евангелии написаны слова, оставленные нам, как Завет, Сыном Человеческим: «И придут тысячи лжепророков, и назовутся именем Моим».

Это я твёрдо запомнил. С детства. Тем не менее, пророки в двадцатом веке всё же водились, хоть и немного. Может, хочешь чашечку кофе? – прервал сам себя Иннокентий Васильевич.

Шура утвердительно кивнула, потому как любила слушать своего друга, прихлёбывая ароматный напиток. Тем более что кофе так и остался нетронутым в кухонной прерии.