Колея к ржавому солнцу

Со скрюченными пальцами он лежит у столика, на котором стоят чайник и ноутбук. Рядом брошена тяжелая, с длинной отполированной ручкой кувалда. Ее железный набалдашник в крови, вытекшей из проломленной головы охранника. На лице убитого застыла жуткая гримаса, будто ему до сих пор больно. Правый глаз охранника вывалился из глазницы и лежит на полу. Бело-красный, как промытые куриные потроха, нерв кажется червём, пытающимся заползти в голову через окровавленную глазницу.

– Ё-мое, – произнесет лезший через забор подсобник.

 – А что это у него за перчатка такая?

Левый рукав черной униформы убитого охранника задран по локоть, обнажая руку. Подсобник принимает за перчатку темную запекшуюся кровь с лохмотьями кожи в тех местах, где ее не смог содрать неизвестный мясник.

1. Вой собаки пророчит беду

В жизни каждого нормального мальчика наступает пора, когда он испытывает безумное желание пойти куда-нибудь и порыться в земле, чтобы выкопать спрятанный клад. Это желание в один прекрасный день охватило и Тима.

Впрочем, день не был прекрасным. Говоря по правде, был он… Был он тягостным, невозможно бесконечным днем похорон старшего брата.

* * *

Собака завыла, когда только что вернувшийся из школы Тим обедал, сидя с самого края большого, как корабль, стола. Стол из оструганных, а затем тщательно ошкуренных и покрытых прозрачным лаком сосновых досок сделал еще дедушка. Ножками служили две дубовые плахи, каждая – толще Тима. Мальчика всегда интересовало, сколько же годовых колец скрыто столешницей на дубовых срезах.

Штук сто, уж никак не меньше. А может – и все двести.

– Ох ты, господи, – проворчала возившаяся на кухне бабушка. – Житья от этого волчары не стало. Все воет и воет, подлец. Пристрелил бы его Николаич, что ли? Как самому-то не надоело слушать каждый день эту музыку?

Полина Ивановна преувеличивала. Велосипед, как смешно звали соседскую собаку, был молчаливым, под стать своему хозяину, неразговорчивому старику, попусту никогда не лаял, а выл редко, только когда на небо выползала полная луна.

Тут уже давали о себе знать волчьи гены, до поры до времени таившиеся в каждой собаке. И уж тем более в Севке, выглядящем так, что забредшие на их улицу незнакомцы пугались лобастой, пепельного окраса лайки с будто бы злым оскалом сахарно-белых зубов.

Тим наклонился, выглянул в окно, до середины стекла заросшее морозным узором. Так и есть, в ясном февральском небе поблескивала тусклая монетка ранней луны, на которую и голосил Севка.