40000 лет назад

За столь короткое время, Чащун как-то уж очень быстро, стал восприниматься Федором, практически родным, заботливым и строгим, а подчас даже жестоким, но уже своим человеком – троюродным дедушкой, шестой воды на киселе, внучатой племянницы, приехавшим внезапно из деревни, навестить родственников, и от всей своей широкой души, готовым помочь советом, подзатыльником и даже пинком, но не от раздражения и злобы, а лишь для правильного воспитания новоиспеченного внука, дабы поставить, распустившегося шалопая, на путь истинный.

Отец ведь тоже частенько брался за ремень, и пусть не всегда справедливо (по мнению Федора), но основательно и вдумчиво, прохаживался по юношеской заднице воспитательным средством из кожзаменителя, который специально для этих целей, а также напоминания о неотвратимости наказания, висел на крючке, в коридоре. Но ведь от этого не любил своего сына меньше или больше. Просто считал, что в тот момент, нахулиганивший продолжатель рода, заслуживает именно такое наказание.

«Как он там? Как мама?».

Ком застрял в горле, сдавив дыхание спазмом, а потом, внезапно рванул на волю горьким, безудержным рыданием, которое полилось бушующим водопадом. И пусть хоть насмерть забьет этот чертов дед, его за такое проявление слабости. Не может юное сердце просто так выбросить и забыть свою прошлую жизнь, и своих потерянных, наверно уже навсегда, родственников.

Он сел, зажав голову между колен, и захрипел, сдавленным спазмой горлом, завывая, и заливаясь слезами. Внезапно, жесткая сухая рука легла ему на голову и провела пальцами по волосам.

– Поплачь сынок, поплачь. Сейчас можно. Это ведь не слабость твоя льется сейчас горечью обиды и страха из разбитого сердца. Это ты прощаешься с прошлым, со своим беззаботным детством. Я это вижу. Меня невозможно обмануть. – Голос старика звучал как-то по-домашнему спокойно. В нем не было ни ласки, ни даже намека на какое-либо сострадание, в нем звучала сухая констатация свершившегося факта, пусть безжалостная, но действенная. Если бы его сейчас начали жалеть, то стало бы тяжелее.

Боль, конечно, не ушла никуда из души, но стала не такой острой, что ли. Она уже не резала острым раскаленным ножом сердце, не рвала его острыми клыками истерики. Сухая ладонь, вновь прошлась по вихрам парня, и опустилась на плечо.

– Ну вот и хорошо. Ну вот и стало легче. Молодец.

– Деда. – Парень поднял голову, и повернул залитое слезами лицо. – Зачем я тебе? Отправь назад. Там остались мама с папой, они не переживут потери.