Хиромантия

Она прошла в мою комнату вместе со мной и подала ученице моего друга обе руки, сильные, но прелестнейшей формы, две руки, с сильно выдавшимися бугорками – Марса, Меркурия, Аполлона, Сатурна и Юпитера, и с очень широким бугорком Венеры, с линией жизни, резко продолженной через три или четыре побочные ветви.

– В добрый час! Вот прелестная и счастливая рука! – вскричала гадальщица, в то время, когда Дебарроль, остававшийся в столовой, рассматривал руку Альберика-Сегона. И потом, не задумываясь, продолжила:

– Двойной блеск.

Обладательница руки сделала стыдливое движение.

– Правда, – сказал я, – продолжайте.

И гадальщица продолжала:

– Пяти лет вы подвергались смертельной опасности.

– Не могу припомнить, – ответила пациентка.

– Припоминайте, припоминайте… невозможно, чтобы я ошибалась. Видите эту побочную ветвь у начала жизненной линии… Ищите в воспоминаниях детства…

– Быть может… но нет, невозможно, чтоб вы это видели на моей руке…

– Я вижу опасность смерти, – какой, я не могу сказать.

– Да, да, я начинаю припоминать. Пяти лет я была в Брезоле; у отца моего был ручной леопард. Однажды я уснула в саду, лежа на траве; вдруг леопард бросился на меня, как бы намереваясь растерзать и разорвать в клочки мое платье. Отец, думая, что леопард думает сожрать меня, подбежал, чтобы защитить меня; в то время я проснулась и обратилась в бегство. Из-под моей одежды упала мертвая коралловая змея: это до нее добирался леопард и разом раздробил ей в своих челюстях голову.

– Вот видите, – ответила гадалка, – я знала, что не могу ошибиться.

И она продолжала:

– Пятнадцати лет вы снова были близки к смерти, но на этот раз от яда.

– Пятнадцати лет у меня была тифозная горячка.

– Тифозная горячка – это болотное отравление, – заметил я.

– Нет, – возразила гадалка, – она могла иметь тифозную горячку, но та была только результатом; когда я говорю – тифозная горячка, я подразумеваю желтую лихорадку.

– На этот раз вы тоже могли бы быть правы, – ответила изучаемая личность. – Однажды, прогуливаясь в лесу, я встретила неизвестное мне дерево, у которого плоды несколько напоминали тыкву. Они были превосходного красного цвета, и когда раскрывали их, находили три или четыре ореха с прелестной бархатистой поверхностью. Я принесла все это домой, но ни отец, ни мать не знали этих плодов. Орехи были так милы, что вечером их употребляли в игре вместо мячиков.