Данте в русской культуре

]

Позднее в стихотворении «Моей матери» (1832) он напишет:

Наступит оный вожделенный день –

И радостью встрепещет от приветов

Святых, судьбой испытанных поэтов

В раю моя утешенная тень.

Великие, назвать посмею вас:

Тебя, о Дант, божественный изгнанник!

О узник, труженик бессмертный, Тасс.

Страдалец, Лузитании Гомер,

Вы образцы мои, вы мне пример,

Мне бед путем ко славе предлетели,

Я бед путем стремлюся к той же цели[106 - Кюхельбекер В. К. Путешествие. С. 211–212.].

В эту пору, как и в период работы над поэмой, Кюхельбекер находил в себе силы противостоять обрушившимся на него несчастьям.

«Вообще, я мало переменился, – сообщал он из Динабургской крепости Пушкину, – те же причуды, те же странности и чуть ли не тот же образ мыслей, что в Лицее!»[107 - Переписка A. C. Пушкина. Т. 2. С. 242.] В сравнении с Данте и другими «судьбой испытанными поэтами» обнажалось не только инфернальное содержание его судьбы, но и героическое самостояние личности. В связи с этим важно обратить внимание на стихи поэмы, где Кюхельбекер уподобляет себя Сизифу, который

Не победит ‹…› судьбы всевластной;

Верх близок – взялся за него рукой –

Вдруг камень вниз из-под руки рокочет,

Сизиф глядит изнеможенный вслед,

Паденью бездна вторит, ад хохочет;

Но он, – он выше и трудов, и бед:

Нет, он покинуть подвига не хочет[108 - Кюхельбекер В.

 К. Избр. произв. Т. I. С. 420.].

При таком самостоянии «путь бед» становился вместе с тем путем нравственных обретений, и поэт мог сказать о себе:

Изыду из купели возрожденья,

Оставлю скорбь и грех на самом дне.

И в слух веков воздвигну песнопенья[109 - Там же. С. 421.].

В этих стихах нельзя не расслышать мотива, характерного для «Божественной комедии» и связанного с общей идеей странствий ее героя. Ведь поэма Данте, что не раз отмечалось исследователями, огромная метафора: ад не только место, но и состояние, состояние душевных мук. Они и вырвали из уст Кюхельбекера отчаянное восклицание:

Мой боже, я ничтожный человек…[110 - Там же.

С. 361.]

Одной из причин нравственных терзаний поэта были, вероятно, его показания против И. И. Пущина, который 14 декабря 1825 г. якобы «побуждал» Кюхельбекера стрелять в великого князя Михаила Павловича. В апреле 1832 г. поэт предпринял неудачную попытку снять с товарища по несчастью это незаслуженное обвинение[111 - См. об этом: Кюхельбекер В. К. Избр. произв. Т I. С. 653.]

Конец ознакомительного фрагмента.