Вопреки

Когда я вновь начал различать силуэты, то нашел себя на железнодорожной станции, стоящим меж путей. Я пошевелил пальцами рук, удостоверившись, что фиксаторы пропали, и попытался найти лестницу на перрон. Но как только я сделал шаг, тут же услышал гудок машиниста, бьющий своим скрипом по ушам. Но не стоять же тут и ждать, пока меня собьет поезд? Несмотря на рьяное сопротивление машиниста моим движениям, я двинулся вперед под ярко-красный свет семафора и неразборчивую речь диктора из динамиков. Вообще, к поезду меня тянуло как магнитом, и только сейчас я, кажется, начал осознавать, что иду ему навстречу, но времени, чтобы выбраться, уже не оставалось – локомотив был прямо передо мной.

…Снова эта ужасная вспышка. Как же она достала!

Я падал вниз… Чёрт возьми, я правда лечу куда-то вниз! Кто-то толкнул меня со всей дури в грудь, и я падаю с большой высоты, потому что едва разбираю пролетающее мимо себя. Нет уж, лучше верните меня к поезду, там все хотя бы произойдет молниеносно… Где-то вдалеке я видел силуэт мужчины, выбежавшего на балкон, но он не предпринимал ни единой попытки, чтобы замедлить этот кошмар.

Это было странно, но я совершенно не почувствовал столкновения с землей, лишь только колючий снег, который тут же забрался мне под воротник и толстовку, обжигая тело. Больно не было. Совершенно! Только страшно. Очень страшно и одиноко. Я лежал на земле, а губы почему-то сами произносили это:

Если в сердце бушует пожар,

То бензином его не потушишь!

Когда огненно-рыжий жар

Сердце пустыней иссушит…

– Чш-чш-чш, ты должен отдохнуть… – Чья-то женская рука погладила меня по щеке, прервав мое декларирование, и закрыла ладонью глаза.

– Я не хочу спать, я хочу проснуться! – Я отдернул ее руки от своего лица, сгорая от злости. – Я хочу проснуться! Я ХОЧУ ПРОСНУТЬСЯ! – Заорал я настолько громко, насколько это было возможно.

– Всё нормально? – Я открыл глаза и увидел перепуганного Макса.

Вам, наверное, интересно, как выглядит Рэй? О, если бы я был в хорошем расположении духа, то описал бы его как славный городок, но сейчас он мне казался одиночной камерой, в которой меня оставили навсегда.