Горлица и лунь

Затаились в палате и гости заморские. Застыла наверху над щелью Добрава.

– Воевода-батюшка, пропали мы! Скакал через Ижеславец в Сороцк Игнат, слуга князя нашего. Бату-хан и его люди всех послов убили на пиру, даже господина нашего Ярослава, и идут сюда кередов великие полчища!

В глазах у Добравы помутнело. Вскочила она на ноги и взлетела по узкой лестнице к Феодоре – уже причесанной, в высоком голубом кокошнике, лебедями вышитом, и душегрее, отделанной лентами золотыми – позументом – и на заячьем меху.

– Беда случилась! Кереды убили князя Ярослава и идут в Ижеславец!

– А чего приходили гости?

– Просили коней.

– Батюшка продал?

– Нет.

– Собирай скорее мои вещи, – велела Феодора и побежала к Никите – только сверкнул мелкий жемчуг на накоснике.

Купцы уже шли к крыльцу. Увидев девушку, хорошо одетую, быстро признали они в ней дочь хозяйскую и поклонились. Толмач подскочил к красавице и забормотал:

– Кланяемся госпоже, просим защиты. Дайте нам хоть двух лошадей да сани…

– Куда мне к вам послать человека? – понизила голос до шепота Феодора.

– Сразу узнаешь на пристани корабль наш. Там дева крылатая на носу фонарь держит.

– Ждите от меня добрые вести.

Догадавшись, о чем говорила красавица в короне, молодой Вильфрид ринулся к девице и припал теплыми губами к руке ее белой. Нос и щеки царапнули перстни. Переводчик схватил его за плечи и потащил прочь, опасаясь гнева воеводы. И вовремя – уже почти вышел Никита к купцам, когда увидел в дверном проеме алую юбку дочери.

Феодора затащила отца назад в палату.

– Батюшка, неужели явятся сюда кереды? – голос ее дрожал от страха, не притворного уже.

– На все воля Божия.

– Есть в Сороцке бояре, друзья твои. Отправь меня к ним, за крепкие стены, за ряды храбрых витязей.

Никита уставился на нее, словно в первый раз увидел.

– Как паршивая овца, обезумела ты от страха. Уходи к себе, не зли меня боле.

– Воля твоя, а только кто обезумел здесь? Видно, хочешь ты, чтобы привели меня на веревке ханам кередским на поругание? Или чтобы сгорела плоть от плоти твоей, когда сломают терем наш и подожгут его?

– Выслушай меня, голубушка, – воевода сел с дочерью под образа, голос его сделался елейным.