Академия Иллюзий. Любовь на гранях

Какая там сдержанность и манеры, когда мой мир рушился!

– Нет-нет-нет… это не возможно. Бред! Я не верю, – просипела, поворачиваясь к ректору, который смотрел на меня с изрядной долей сочувствия… и еще чем-то, недоступным для моего понимания. – Отец бы никогда… и мама… Наша семья много веков служит королю, среди моих предков были  даже королевы. Мы ведь почти родственники, – голос упал до едва слышного шепота.

– Тем ужаснее то, что совершили твои родители. А может и ты…

– Что?! – я вскинулась, уставившись на сосредоточенного дознавателя.

– Успокойся, Эва-Каталина. Это обычная процедура – я уверен, ты ни к чему не причастна.  Но все, кто связан с семьей Феррейра-Ильяву, должны пройти допрос с помощью камня правды.

– И вы? – спросила грубовато.

– Я уже прошел.

– А мои родители? Они… ну конечно, камень ведь должен был показать! Вы же проверили и…

Я замолчала.

Потому что вспомнила, насколько маловероятно было в случае с моим отцом поверить камню и результатам допроса.

– Они бы не смогли обойти клятву рода королю, – сделала последнюю попытку.

Высказала последнюю надежду.

– Думаете мы не подумали об этом? – снова подал голос дознаватель. – Проблема в том, что не так давно появились сведения, что это стало возможным. Его Величество был очень огорчен.

Огорчен.

У меня вырвался истерический смешок.

– Спрашивайте, – сказала я глухо и протянула руку ладонью вверх. Еще ни разу в нее не  попадал камень правды, который, конечно, не давал стопроцентной гарантии, но использовался в качестве дополнительного подтверждения – или опровержения – предположений дознавателей.

Которые могли –  по слухам – видеть грани мыслей также, как я видела грани в пространстве.

– Поскольку Эва-Каталина несовершеннолетняя, я буду присутствовать при допросе,  – сообщил ректор.

– Конечно, – насмешливый голос и… мою руку обожгло, а я закрыла глаза, чтобы скрыть выступившие слезы.

Дальнейшее запомнила плохо.

Воздействие дознавателя, его вопросов и обрушившихся на меня новостей сделало мой разум затуманенным, а сердце – болящим.

Сколько это продолжалось?

Ровно до тех пор, пока господин Мору не взял осторожно у меня с ладони ставший серым булыжник и не произнес вроде бы немного потеплевшим голосом:

– Могу предположить, что ты не причастна.