Бытие

Ученые, вынужденные по долгу службы изображать из себя убежденных атеистов, по сути дела были такими же жертвами тоталитарного атеизма, как и все те люди, которым тоталитарный атеизм навязал свое ошибочное мнение о том, что наука якобы отрицает религию.

Как правило, инфекционная болезнь продолжает существовать долгие годы и после того, как исчез источник инфекции. Совершенно аналогично, атеистическая дезинформация продолжает существовать и после того, как исчез источник тоталитарной атеистической дезинформации – Советский Союз.

Несмотря на все эти неимоверно трудные условия, мыслящий человек (даже в условиях тоталитарного атеизма) не может не придти к Богу постепенно и поэтапно. Каждый ученый начинает свое развитие со школьной и институтской скамьи, где он безоговорочно принимает все те знания, которые ему дают авторитетные учителя. Находясь под контролем тоталитарного атеизма, здесь он признает единственно возможным только лишь тот Материальный Мир, который он видит и физически ощущает. Идеальный Мир им решительно отвергается потому, что его физическое обнаружение оказывается невозможным.

Однако в аспирантуре он уже относится критически к пресловутому атеистическому принципу, который гласит: «В мире нету ничего такого, чего я не могу увидеть глазами, пощупать руками или зарегистрировать приборами». Он уже начинает понимать, что небылицей является не то, чего он не может видеть, а все то, что противоречит законам природы. И только лишь будучи зрелым ученым, он мысленно формулирует тот самый закон природы, который до сих пор был им как-то и почему-то упущен: ничто материальное не может рождаться и целесообразно развиваться само собой, без внешней причины.

Следовательно, атеистический принцип о самопроизвольном рождении и развитии Материального Мира является вымышленной небылицей. Для рождения и целесообразного развития Материального Мира необходим идеальный интеллект Бога. Однако такой вывод обходился ученому слишком дорого. И далеко не каждый человек был такого рода «героем», чтобы высказать его вслух.

Если западные ученые могли писать о своих религиозных убеждениях открыто и прямо, то в восточной литературе вплоть до политики «гласности» об этом можно было прочесть только лишь между строчками, а не в самих строчках.