Как мы стали детективами после того как я умер

– Я тут, – друг улыбается, ожидая реакции.

Она вздрагивает и переводит взгляд, который еще с секунду выглядит стеклянным. Потом улыбается одними губами, удивляя почему-то тем самым до глубины души. Это самая искренняя улыбка, которую он от нее мог, вероятно, получить.

– Надо, наверное, идти, но мне не хочется уходить сейчас, – улыбка от начала до конца осталась грустной, потому что глаза – призрак наконец понял – постоянно были печальными. В их первую встречу из-за тьмы в них, ему казалось, не было вообще ничего.

Потому что дома может ждать очередной скандал с родителями.

– О, неужели свидание? – он знал ответ, но все равно продолжал шутить.

– Не думаю, – и все равно это было забавно: она начала качать ногами, видимо, довольная его предположением, что она кому-то может понравиться. И за всем этим было чрезвычайно забавно наблюдать. – Лучше скажи ты постирал одежду?

– Нормально, – парень махнул рукой и сел рядом с ней. – Насколько может быть возможным.

– Одежда успела просохнуть?

– Более-менее.

– Я рада.

Ханако приложил палец к губам, раздумывая над сказанным, позволяя тишине лечь им обоим на плечи, а гулу с улицы проникать в комнату вместе с влажным ветерком. Они сидели, смотря на вымощенную стену напротив, ловя взором пылинки, освещенные и лениво меняющие траектории.

– Но все же, если это свидание, не хочешь причесать волосы? – на этот невинный вопрос она лишь удивленно наклонила голову, благодаря чему стало видно, что она даже приблизительно не в этом направлении думала.

Он знал, что все эта ложь.

Но он хотел отвлечь её от гнетущих мыслей, даже если это была простая прическа.

– Не могу не признать, что твоя затея ужасна, – припечатала она тихо. Ханако драматично взялся за сердце. – Впрочем мне нечего терять. Вдруг ты мне сделаешь, что-то интересеное.

– Ч-чего? – через секунду он не понял, комплимент это или же наоборот оскорбление.

– Я шучу. Это ужасно от начала и до конца.

– Я пошел… – склонность к некому драматизму наравне с не слишком изящной прямолинейностью составляли его повседневную маску, которая уже срослась и породнилась с его душой, а только она и составляла теперь зыбкий облик.

Как он и планировал, она остановила его, правда, не мольбами о помощи: – У меня где-то была расческа.

– Хе, если бы я мог, я бы сам причесал тебя, – заверил он, крутясь в воздухе, довольный результатом и произведенным впечатлением от своих слов.