Кассандра пила массандру

Кому, как не Яне, знать подробности… Именно за этим Настасья Кирилловна и позвонила ей. Хотя и приготовилась не слишком доверять услышанному. А также приготовилась, что телефон промолчит – период отпусков, во-первых, а во-вторых, мадам Беленсон почти никогда не отвечала сразу. Набивала цену – ведь мы-то знаем, что все эти байки про занятость, авралы и переговоры – это все пыль в глаза, уловка для простодушных лохов, и никогда не оправдывай того, кто молчит.

Но вопреки своей манере Яна ответила сразу. И накатила волной:

– Настя, боже мой, как хорошо, что ты звонишь! Какой ужас у нас происходит – а все молчат! Что за народ! Бедный Валя… когда он впахивал – все его дергали, все от него что-то требовали, а заодно и грязью поливали, а теперь он никому не нужен! Люди озабочены лишь своим шкурным интересом…

Настасья ошеломленно слушала и сначала никак не могла взять в толк, почему Валя – бедный, а интересы у народа шкурные! И, только дождавшись, когда лавина негодования схлынет и возникнет короткая пауза, она смогла вставить свой наивный вопрос, на что услышала:

– Ему же теперь дело шьют! Инициатива наказуема! А заступаться за него никто не спешит!

Яна продолжила распаляться с новой силой, а Настя ловила в этом потоке крупицы смысла.

Все, что она поняла, сводилось к следующему: Валентин подозревается в убийстве Помелышева. Матерь божья… поверишь теперь в месть из могилы! И преподносилось это известие так, словно об этом уже знает вся прогрессивная общественность, но вот вызволять несчастного из зловеще приближающихся застенков никто не спешит. И вот как быть с таким народцем, блюдущим лишь свои мелкособственнические интересы…

– Яна, прости за глупые вопросы, но с чего вдруг Валентина подозревают? И как мы можем за него заступиться? Я-то готова, если мой голос что-то значит.

Мадам Беленсон вдруг обмякла и резко сбавила обороты, словно чья-то готовность помочь уже и была помощью. Она вдруг заговорила с медленным отчаянием о том, что все дело в Валиной дочке, которая однажды так лихо и опрометчиво обложила прокурора трехэтажным ямбом, обозвав его во всеуслышание Помелом.

– Дочка? А я не знала, что она тоже принимала участие в наших собраниях! – устыдилась Настасья собственному неведению. Точнее говоря, ей показалась весьма неожиданной сама мысль о том, что у скрупулезного мизантропа были наследники. Но, собственно, почему бы и нет? Дети есть даже у совершеннейших чудовищ и виртуознейших зануд.