Наследница трех клинков

Ее бережно поставили на землю и подвели к Гаккельну.

– Вот, милостивый господин, – сказал Герман. – Уж не знаю, та девица или не та. От нее слова не добиться, бормочет, как малое дитя. Взяли на опушке – сидела в траве.

– Это она, – отвечал ему Гаккельн. – Молодцы, парни, вы заслужили награду.

– Да, наградить их надо, – Михаэль-Мишка полез за кошельком. – Ливонезы тут у вас имеют хождение?

– В корчме могут и не принять, но в Митаве их еще можно обменять на талеры и фердинги, – отвечал Гаккельн. – Хотя русских денег у нас не любят.

– Это мы уже заметили. Но у нас остались именно ливонезы – не везти же их обратно! И это не русские деньги – чеканили-то их для Лифляндии.

– Позволю напомнить, что мы сейчас – в Курляндии.

Михаэль-Мишка достал большую серебряную монету с профилем покойной государыни Елизаветы Петровны, дал Герману с Петером – одну на двоих, они поклонились.

– Ступайте, – велел им Гаккельн. – Ну, сажайте вашу добычу в дормез, и с Богом!

Михаэль-Мишка подошел к Эрике, которая стояла все это время с опущенной головой, приподнял ей подбородок и заглянул в лицо.

– Какая жалость, что девка убогая, – по-русски сказал он. – Ну да не наша печаль. Нам ее нужно доставить, куда приказано, – так, Карл Федорович? Ей-богу, жаль, ведь красотка…

Гаккельн пожал плечами – мало ли красоток. Но в глубине души порадовался – он и сам считал родственницу прехорошенькой.

– Ты, друг мой, непременно отпиши мне, как добрался до Санкт-Петербурга и довез девицу.

Пиши в Добельн, я там часто бываю. И скажи – коли я соберусь в вашу столицу, можно ли пожить у тебя неделю-другую?

– Обижаешь ты меня, Карл Федорович! – воскликнул Михаэль-Мишка. – Вовеки не прощу, когда приедешь к нам и поселишься в трактире! Мой дом – к твоим услугам! Живу я за Казанским собором, дом окнами глядит на Екатерининский канал. Спроси там любого – всякий покажет дом купца Матвеева, в нем и квартирую. И вот что… коли тебя о девке будут спрашивать… Ты как-нибудь похитрее отвечай… Опекуны-то ее отдавать не больно хотели.

Мое счастье, что она сама от них сбежать умудрилась. Ну, пора нам! Воротынский, поведешь моего Адониса в поводу, а я с девицей в дормезе поеду. Дура ведь и на ходу выскочить может. Ну, обними меня, старый чертяка!

Гаккельн и Михаэль-Мишка крепко обнялись. Затем Эрику подсадили в дормез, Михаэль-Мишка вскочил следом, дверца захлопнулась.

Постояв на дороге, пока не стих стук копыт, Гаккельн вернулся в дом.