Наблюдательный отряд

– Мне нужны… О мой бог, как все это мерзко! Вы человек солидный, не молодой бездельник, как этот полицейский инспектор.

– Но вы сперва объясните, кто вам нужен. Видите ли, у меня мало времени.

– Да, да, я понимаю. Такой господин, как вы, не может сидеть без дела, он необходим всем. Такой положительный добропорядочный господин, наверняка примерный отец семейства… Должно быть, у вас прелестные малютки?

– Изумительные, – подумав почему-то про Хоря, ответил Лабрюйер и усмехнулся в усы: знал бы Хорь, что его считают малюткой… – Простите, у меня назначена деловая встреча.

Лабрюйер встал.

– Одну минуту, всего одну минуту! Я объясню вам суть! Есть вещи, говорить о которых трудно – все равно что признаться: да, я плохая мать, я утратила бдительность, я потеряла единственную дочь…

– При чем тут дочь? – искренне удивился Лабрюйер.

– Да ведь она сбежала в Ригу вместе с этим мошенником-итальянцем!

Лабрюйер сел.

– Что за мошенник? – строго спросил он. – Откуда взялся?

– Приехал к нам в Дрезден, рисовал портреты, давал уроки рисования.

– Это случается. Но почему же вы прямо не сказали в полицейском управлении, кто вам нужен?

– Ах, мне было стыдно…

– Но как вы догадались, что ваша дочь и итальянец сбежали в Ригу?

– Очень просто – у мужа тут родня. То есть у моего покойного первого мужа. Мы иногда переписывались, поздравляли друг друга с праздниками. Догадаться было легко – Софи украла письма из шкатулки, а в письмах были адреса рижской родни.

– Хм… Говорите, итальянский живописец?

– Мазила! Настоящий низкопробный мазила! Меня учили рисованию, я в живописи разбираюсь! Ему хватило месяца, чтобы увлечь мою маленькую дурочку!

– Как это случилось?

Дама, то охая, то ругаясь, рассказала: живописец по прозванию Мазарини появился в Дрездене, где и своих мазил хватало, осенью, возможно, в октябре.

Была в этой истории одна подозрительная нелепость – фамилия афериста. Госпожа Крамер явно не знала французской истории, а Лабрюйер читал романы Дюма и знал про кардинала Мазарини. Взять себе такое прозвание мог только большой наглец, уверенный, что в благопристойном немецком городе историей семнадцатого века интересуются только учителя в гимназии.