Блудное чадо

Воину Афанасьевичу тоже было крепко не по себе. Только сейчас он уразумел, какую кашу заварил. Пока он блуждал в Курляндии, еще можно было в случае, если отцовские посланцы и люди герцога поймают, что-то наврать. Но выйти в море значило окончательно порвать связь с Московией.

– Ничего, Вася, – сказал он, скорее успокаивая себя, чем Черткова. – Мы же не к злодеям едем и не душегубствовать собрались. Мы собрались жить достойно! Не в грязи, не в простоте этой, не в грубости, а на иной лад – благородно, как благородным людям пристало.

– Так-то оно так…

Удобств для мореплавателей на пинассе было маловато – отдельного помещения московитам не дали, поместили в дальнем углу матросского кубрика. У них было два дня, чтобы обвыкнуться в таком новом и малоприятном месте. Герхард сперва попрощался, нажелав множество успехов и удач, а взамен получив обещанные ему пятьдесят талеров. Потом, на следующий день, он приплыл в гости, привез большую корзину продовольствия.

– Это моя оплошность, – сказал он. – Я должен был позаботиться о том, чтобы вы не грызли матросские сухари.

Московитам это и не угрожало – сухари с червяками появлялись на матросском столе только в долгом плавании, а сейчас на «Минерве» все было свежее, только что доставленное с берега, и даже стояли на палубе клетки с курами – для капитанского стола.

В корзине оказались и бутылки с вином – причем вином странным. Это был голландский «брандвин», довольно крепкий; Герхард сказал, что хитроумные голландцы выучились перегонять обычное виноградное вино в этот головокружительный напиток, чтобы перевозка обходилась дешевле, а уж по прибытии бочек разбавлять содержимое водой, и оказалось, что разбавлять незачем – и так хорошо!

После пиршества на палубе московиты еле дотащились до кубрика, вместе с ними туда забрел и Герхард.

Утром и Воину Афанасьевичу, и Ваське было сильно не по себе. Проснулись они до рассвета, и, к счастью, матросы догадались, что требуется двум позеленевшим московитам. Их дотащили до фальшборта и там с хохотом оставили.

Потом Васька с трудом растолкал Герхарда. Тот, осознав, что нечаянно уплыл в Мемель, смеялся чуть ли не до слез. При этом он чувствовал себя великолепно – как если бы морские плавания были ему не в диковинку.