Тонкие струны души разрывая

С момента водворения в мой дом Дима каждый день привозил меня сюда. Я скрывалась за воротами клуба и возвращалась спустя несколько часов. Однако в клубе я задерживалась не больше пары минут.

Ровно столько времени необходимо было, чтобы обойти здание и выйти через калитку черного входа.

– За зданием поверни налево.

Дима бросил на меня хмурый взгляд. Но промолчал. Не совсем дурак, на рожон не лезет.

– Сейчас прямо. Видишь фонари? Нам туда.

От клуба до ворот, у которых мы остановились, пешком было минут пятнадцать, не больше.

Летом здесь было приятно прогуливаться. Все вокруг зелено. Птички поют. По одну сторону дороги лес, по другую ухоженный парк.

Шлагбаум, вопреки сложившейся традиции, не открылся. Из будки охранников показалось знакомое лицо. Нашему появлению были не рады, оно и понятно – глубокая ночь. Дима открыл окно. Не желая тратить время на болтовню, я перегнулась через водителя и высунулась в окно:

– Доброй ночи, Юрий. Откройте, пожалуйста.

Охранник узнал меня сразу.

Кивнул и пропустил на территорию. В незнакомом месте Дима чувствовал себя неуютно. За деревьями показались освещенные фонарями корпуса. Их тусклый свет рассеивал тьму и его тревогу. Но не мою.

На крыльце одного из домов стоял мужчина. Он кутался в куртку и ждал нашего приближения. Едва Дима остановился, я поспешила к нему.

– Добрый вечер, – догоняя меня, поздоровался Леша.

– Аркадий у себя? – нервно вдавливая кнопку лифта, спросила я.

– Да, ждет тебя в своем кабинете.

Дима проскользнул в кабину лифта вслед за нами. Спорить не было ни времени, ни желания. Все потеряло значимость.

Меня слегка потряхивало. Не то от холода, не то от нервов. Впрочем, все это неважно.

Я стремительно, едва ли не бегом, бросилась к его кабинету. Сопровождавшие меня мужчины остались за дверью. Но стоило переступить порог, как от былой решимости не осталось и следа.

Аркадий Львович поправил очки и произнес с привычно ласковой интонацией:

– Присаживайся.

Я села в кресло в углу. Уже несколько лет оно было мне вместо электрического стула. С той только разницей, что последний имел отличное свойство – не выпускать жертву живой. Моя же мука, казалось, будет длиться бесконечно. Но пусть лучше так, ведь счастливый финал дарован не всем.

Аркадию Львовичу было около шестидесяти. Плотный мужчина с густой, давно поседевшей шевелюрой. Он смотрел на людей всепонимающим всепрощающим взглядом усталых глаз.