Вороны

Дима вдруг ощутил себя беззащитным ребёнком, которому запретили кричать и которой поэтому кричал в себя, сотрясая все фибры.

В мозгу только крепко засело: «родители и Алиса».

«Родители».

«Алиса»

Дима даже не мог нормально позлиться; все, что он делал – шел ко дну с тяжелым камнем, привязанным к его глотке. Он никогда не задумывался о своих состояниях. Он ощущал их, но не анализировал. Да и зачем? Главное избавиться от них и продолжить жить спокойно. Ну, хотя бы более-менее спокойно.

Прошедшие два дня действительно выбили его из колеи. Одного Дима не мог понять – с чего это он вдруг такой ранимый и чувствительный. С чего вдруг ему начало казаться, что все окружающие люди обсуждают его. С чего вдруг каждую брошенную в его сторону фразу он воспринимает в штыки. С чего вдруг он перестал слушать музыку. С чего вдруг исчез весь запал для своих творческих съёмок. Когда он снимал Алису – уже тогда ему захотелось бросить это все и ничего не делать.

Дима отчаянно желал прогнать этот упадок.

Вечером он сел за свой спортивный мотоцикл и просто поехал. Он не обозначил себе четкой дороги, да и дорога отражалась в его глазах «для галочки», как какая-то неживая картинка, тогда как на самом деле он снова смотрел вглубь себя и не мог перестать это делать.

Дима выехал за город и свернул на неосвещенный большак. Только фары мотоцикла освещали потрескавшийся асфальт и одинокие деревья вдоль него. Сейчас это был единственный свет в его жизни, по которому он ориентировался во всех смыслах.

Он думал обо всем – о родителях, об Алисе, и не мог понять, какая ситуация, связанная с ними, отзывалась в нем сильнее всего. С непониманием отца и матери он жил всю свою сознательную жизнь. Он взрослый молодой человек – уже должен был привыкнуть к реалиям, которые его окружали. Должен был. Но не привык. С детства ему отчаянно не хватало моментов, которые обычно случаются в жизни каждого среднестатистического ребенка: восхищенная похвала матери, когда чадо дарит ей свои первые, самые бесполезные, но самые ценные каракули в альбоме; доброе ворчание отца, когда последний, нужной длины гвоздь криво вбился в доску под давлением неопытной, еще нежной, припухлой руки.

Вот эти моменты. И Дима простил бы, простил бы их за отсутствие этих сокровенных мгновений, если бы они просто подарили ему редкое объятие и прошептали бы на ухо «сынок, мы верим в тебя».