Атланты. Моя кругосветная жизнь

А в город падали снаряды,

Садилось солнце за залив,

И дом сгоревший рухнул рядом,

Бульвар напротив завалив.

Мне позабыть бы это надо,

Да вот, представьте, не могу —

Горят Бадаевские склады

На опаленном берегу.

Осень 1941 года тоже была сухой и погожей. Бомбежки становились все чаще, к ним добавился артиллерийский обстрел. Пайки урезались каждую неделю. К зиме вырубили все деревья на бульваре. Исчезли с улиц и дворов голуби, кошки и собаки. Располагавшийся неподалеку от нашего дома Андреевский рынок из праздничной выставки пищевого изобилия превратился в мрачную пустыню.

По городу распространились упорные слухи, что детей воруют, убивают и продают потом на рынках в качестве телятины. Поэтому мать категорически запретила мне выходить на улицу. Отца отправили в Омск, куда была эвакуирована Картографическая фабрика для срочного выпуска военно-морских карт, и мы с матерью остались вдвоем. Началась бесконечная, черная и голодная блокадная зима.

Ветер злей и небо ниже

На границе двух эпох.

Вся и доблесть в том, что выжил,

Что от голода не сдох.

Что не лег с другими рядом

В штабеля замерзших тел,

Что осколок от снаряда

Мимо уха просвистел.

Мой военный опыт жалок

В зиму сумрачную ту.

Не гасил я зажигалок,

Не стоял я на посту.

Вспоминается нередко

Черно-белое кино,

Где смотрю я, семилетка,

В затемненное окно.

Гром разрывов ближе, ближе,

До убежищ далеко.

Вся и доблесть в том, что выжил, —

Выжить было нелегко.

Дом наш загорелся в январе 41-го года не от бомбы и не от снаряда. В квартире выше этажом умерла соседка и оставила непогашенной буржуйку, а гасить понемногу разгоравшийся пожар было нечем – воду тогда приходилось таскать из проруби на Неве. В апреле 42-го, через ладожскую Дорогу жизни, нас отправили в эвакуацию в Омск, где уже работал отец. Машины шли ночью, с погашенными фарами, чтобы, не дай бог, не заметили немцы. Многие из них гибли, проваливаясь под весенний лед. На восточном берегу Ладоги нас пересадили в товарные вагоны.

Мне позабыть окончательно надо бы

Вой нестерпимый сирены ночной,

Черные проруби вздыбленной Ладоги,

Город блокадный, покинутый мной.

Эвакуация, эвакуация,

Скудный паек, затемненный вокзал.

Рельсы морозные, стыками клацая,

Гонят теплушки за снежный Урал.

Помню, как жизнь начинали по-новому,

Возле чужих постучавшись дверей.

Кажется мне, в эту пору суровую

Жители местные были добрей.