Горошина, а впрочем, о делах земных, небесных и прочих. Истории из параллельных миров

– Высший небесный отдел межконтинентальных сношений! – отвечают, – мать твою под хвост язви!

– Ах, ну коли так, то чего-нибудь сообразим, – говорит, а сама в одну руку телефон взяла, а другой Христофора Ивановича за ухо ухватила:

– Кто таков, говорит, и где штуку эдакую взял? Может голос-то вовсе и не с небес высших, а из глубин подземных происходит?

И для проверки явления кликнула в сей же момент инквизицию. Ну, а там ребята смелые: никого не боятся, потому как сами и боги и бесы в одном теле. Телефон тут же на костер отправили, а Колумба Христофора Иваныча на 20 лет в самый темный подвал замуровали, забыв о нем совершенно, а вышел он оттуда совсем глубоким стариком, так что ничего прежнего уж и не помнил.

И Америка в тот раз, по сим вот причинам, так и не открылась.

Скалкин

Был однажды граф Скалкин, а может и не граф, а так себе непонятное телесное сооружение, но жил. Был там еще и другой такой на него похожий, но Палкин, но это уже совсем другое существо. Скалкин очень даже обижался если его перепутывали с Палкиным.

Он все думает и думает про всякое, но ничего выдумать не может, потому как мыслители только думают, а не выдумывают. Да оно и лучше просто так-то думать, а выдумки они всегда какую-нибудь пакость в себе содержат, сперва вроде и хорошо, а в конце концов – может выйти и совершенная пакостная дрянь.

А Скалкин все ходил и просто думал, например, про Луну. Зачем Луна и прочее и почему именно Луна, а не чего-то другое? И часто по ночам выходил на балкон поглядеть на ночное светило. И глядел и глядел, но ответа не находил.

Однажды был у него день рождения и пришли к нему 30 дам, а может и 100 или даже 200 и каждая из дам подарила ему трусы.

«Вот же незадача, – думает, – зачем же трусы? Что ж они думают, что у меня уж и трусов нет? Будто я обезьян какой из джунглей!» Думал Скалкин, думал, но ответа не находил.

Как-то взял он удочку и думает: «Порыбачу и мысленно, и внутренне, и наружно успокоюсь».

Уселся на бережку, закинул удочку и поймал карпа или окуня, а может и карася, ну, а вообщем рыбу. А на рыбе надпись повдоль всей фигуры – Париж. Стал тут Скалкин снова думать: «Зачем надпись сия? Зачем Париж? Зачем рыба? И зачем все эти зачем?»

Думал, думал, но ответа не находил.

– Надо, – думает, – как-то отвлечься.