Тетушка с угрозой для жизни

И даже очень много!

– И как они себя ведут?

– Уж точно не так, как этот пацан. Да-а-а… Они у меня воспитанные, не то что этот обмылок.

Саша молчал, а продавец все не мог успокоиться:

– И ладно бы он только мать третировал – сама виновата. Так нет, он же еще и вред окружающим наносит!

– Какой вред?

– Психологический. Вот посмотрит молодой парень вроде тебя на такую детку, так вообще, может быть, размножаться потом не захочет.

– Я захочу, – предупредил Саша, но продавца это не слишком угомонило.

– Нет, каков гаденыш! – продолжал он злиться. – Убивать таких надо! Что смотришь?

– Вам не кажется, что убивать – это уж как-то слишком?

– Ничего не слишком! Представляешь, что из такого вырастет, если вовремя меры не принять? Убивать – и точка!

Саше перехотелось брать диск у такого типа. Нет, он тоже был не в восторге от той сцены, которую устроил нахальный малец своей матери. Но, с другой стороны, если ту все устраивает, с какой стати это должно не устраивать продавца – постороннего в общем-то этой семье человека? Чего он суется со своими комментариями туда, куда не просят?

Оставив идею купить диск, Саша вышел из магазина, а вслед ему неслись возмущенные реплики продавца, который пошел посудачить в соседний отдел:

– Ну, баба, распустила мальца! Видали, что он ей устроил? Сама не может выдрать засранца, рука не поднимается, людей бы попросила.

Тебя, наверное!

– Меня! Меня бы пусть попросила! – как будто услышал Сашины мысли продавец.

Но Саше некогда было разбираться с чужими мамашами и их распущенными отпрысками. Дома ему предстояла встреча со своей собственной мамулей. А до этого еще предстояло выгулять заждавшегося Барона и купить уже наконец эти несчастные фрикадельки, без которых Саше точно не выжить. И дело тут не в том, что Саша может питаться одними только фрикадельками, а всякая другая пища у него колом в горле становится.

Барон встретил хозяина таким бешеным кручением хвоста и радостным повизгиванием, словно они не виделись лет пять. А ведь прошло всего ничего, каких-нибудь часов шесть-семь. Впрочем, возможно, радость Барона имела еще одно чисто физиологическое объяснение.