Собаке – собачья жизнь

Антон Борисович торжествовал:

– Видите, я говорил вам правду! Леха угостил меня вискарем, хлебнув который я уже ничего больше не помнил. Меня просто вырубило. Чем занимался потом Леха, я не знаю. Наверное, отдал кому-то Покера, перетащил меня в свою палатку, а сам остался в моей. Хлебнул пойла, сделал большой глоток или даже несколько глотков, и его тоже основательно вырубило.

– Ну а нож у него в сердце как оказался?

– Откуда я знаю? Я в это время уже спал.

Увы, экспертиза никак не могла установить очередность приема наркоза.

– Могло ведь быть и такое, что Алексей выпил первым. Заснул. А вы не устояли перед искушением и зарезали его. Иначе как вы объясните отпечатки пальцев на рукоятке ножа?

– Очень просто. Видимо, убийца был где-то рядом. Когда я заснул, он пришел, убил Алексея, потом взял мою руку, приложил к рукоятке ножа, чтобы на ней сохранились мои отпечатки, а затем положил меня в спальник и оттащил в таком виде в палатку к Алексею.

– Получается, что этот человек имеет против вас зуб. Он сознательно постарался представить дело так, чтобы в убийстве обвинили именно вас.

– Рад, что вы это поняли.

– И кто это может быть? Кто ненавидит вас настолько, что готов пожертвовать жизнью другого человека, лишь бы засадить вас за решетку?

Антон Борисович недолго думал.

– Татьяна! – выпалил он почти сразу.

– Ваша бывшая жена?

– И любовница Алексея. Уверен, он достаточно потрепал ей нервов, чтобы она захотела избавиться и от него тоже.

– Но вас-то ей с какой стати в тюрьму определять?

– Из мести. Я ее выгнал, лишил сытой жизни, оставил без содержания. А женщины очень мстительные создания. Татьяна как раз из таких. Убить любовника, подставить бывшего мужа – вот это по ней!

– Но все говорят, что с Алексеем они жили дружно.

– Посторонним бывает трудно судить о таких вещах. Алексей пил. Это многое объясняет.

– Но они не были расписаны, Татьяна могла просто выставить Алексея из своей жизни, если уж он так ее допекал. Зачем же убивать?

– Чтобы подставить меня! Татьяна меня ненавидит.

Антон Борисович так зациклился на этой мысли, что не желал признавать ее абсурдность.